С конца 1847 года по заданию военного министерства Кукольник около десятка лет проводит в разъездах по южным губерниям России (от Бессарабии до Кавказа) в качеству эксперта по снабжению армии продовольствием и фуражом. Литературная производительность его за эти годы приметно свертывается. Все же в это время Кукольник написал ряд повестей, рассказов, пьес («Ермил Иванович Костров», «Денщик», «Маркитантка», «Морской праздник в Севастополе», «Азовское сидение. Историческое сказание в лицах»), роман «Тонин, или Ревель при Петре Великом». В 1851–1853 годах он выпускает десятитомное собрание своих сочинений.
После окончания Крымской войны Кукольник возвращается в Петербург и вскоре (в декабре 1857 года) выходит в отставку в чине действительного статского советника. По причине расстроенного здоровья он переселяется на юг — в Таганрог. От былой его писательской популярности к тому времени почти ничего не осталось, и в прессе 60-х годов имя Кукольника попадается редко. Лишь в 1865 году он напомнил о себе изданием романа «Две сестры».
Умер писатель 8 декабря 1868 года в Таганроге. Он не успел или не смог опубликовать несколько законченных произведений: три повести («Мориц Саксонский», «Ольгин яр», «Крепостной художник»), роман «Иоанн III, собиратель земли русской», появившиеся в печати посмертно, и пьесу «Гоф-юнкер», запрещенную к печати в 1864 году [219] .
219
Изображение в «Гоф-юнкере» продажности и произвола придворной клики в одном из мелких немецких государств было не чем иным, как замаскированной критикой русской придворной аристократии. Этим и объясняется запрет драмы, сохранившейся в автографе ПД.
287. <ИЗ ДРАМАТИЧЕСКОЙ ФАНТАЗИИ «ТОРКВАТО ТАССО»>
Акт пятый Рим
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Место перед Пантеоном.
Тасс и Мости (спящий у входа в Пантеон).
Тасс
(ходя около храма и осматривая)О, кто тебя из камня изваял,Великий храм, и на земле поставил,Божественный венец искусства?Дивно Твой купол вознесен под купол небаИ спорит с ним красой и велелепьем;Как вечность, тянутся столпы; как мыслямВеликого ума, им нет числа;И как мечты поэта, стройны, мрачны,Они глядят с презрением на мирИ в небеса бегут, землей гнушаясь.Как в зеркало, гляжусь я в этот храм —И он меня так странно отражает!Я вижу в нем себя — и не себя.Мне кажется, он рук моих созданье;Когда же я воздвиг его, не помню.Смотрю, не насмотрюсь; он мне знаком…То славы храм, то Римский Пантеон!Давно об нем певцы пропели песни,Давно молва свое проговорила,А он всё нов, дряхлея, молодится,И нет конца его существованью!..
Те же и два германские путешественника.
Пер<вый> путеш<ественник>
Теперь никто не отвлечет внимания;Мы можем оценить архитектуру…Теряются за колоннами.
Тасс
Кто может оценить творенье неба,Определить то чудо вдохновенья,Которым здесь ознаменован гений?Самонадеянность людей! Не стыдно льЖелать вселенную поднять на плечах,На человеческих ничтожных плечах!Не стыдно ли с уверенностью дерзкойНебесное земным умом ценить!Благоговейте, если в силах! Только!Довольно с вас! И то благодарите,Что от суда такого добрый генийВсего изящного не отвратился,Не предал вас холодному забвеньюИ гроб ваш посещать благоволит.Но гений, я забыл, давно оставилЗемную твердь. Он снова в океанеНебесных волн ждет новых поколений;И правда, некому теперь принятьЕго на суетной земле, все людиОкаменели: ужасы войны,Кровь и пожар… Пожар! Что, если пламя,Всеразрушающий, враждебный гений,Как тать тебя, великий храм, обымет,Предательским и жарким лобызаньемВсего тебя обрушит в кучи пепла?Падут твои безмерные столпы,Глава твоя полгорода покроет,И не спасет тебя зиждитель-гений!Но как я прост! Я и забыл, что ты —Прочнее моря, воздуха, землиИ всех стихий! Из камня, из бессмертьяВоздвигнут ты, и от стихий влияньяСобой тебя закрыл зиждитель-гений!
Те же и толпа народа (с разных сторон приходящего).
Первый голос
Куда идешь?
Второй
Иду на рынок. НадоМне закупить хозяйские припасы,Но холодно, я дрогну.
Первый
И я также.Как жарок день; как мертвая, в истоме,Не чувствуешь, что деется кругом;А утром холод. Ну, а мать твоя?
Втор<ой>
Мы с ней еще с тех пор не помирились…Но, боже мой, кто это там? Ты видишь?..
Перв<ый>
Ах! Убежим! Он как-то странно ходит.Он на одном кружится месте. Боже!Как странен он! Ой, убежим; ты знаешь,Что город наш наполнен всякой дрянью!
Второй
И, перестань! Не вор он, не убийца.Смотри: на нем какое одеянье,То, верно, издалёка иностранецПред камнями ночует Пантеона.У этих иностранцев всё не так,Как вот у нас, у римлян простодушных.Слыхала я от матери моей,Что многие из этих сумасшедшихПриходят к камню, камень обнимают,С ним говорят иной раз целый деньИ с камнем ночь бессонную проводят.
Трет<ий>
Смотри, смотри! Как жадно в этот храм Чудак влепил тоскующие очи!
Четвертый
Кто там, приятель?
Третий
Я не знаю; толькоПрелюбопытный этот иностранец.
Многие
Он иностранец? — Кто же он? Откуда?Что так ему понравились колонны?— Откуда он? — Какой-нибудь лазутчик!— Поймать бы надо. — Вот ужасно нужно;И мало ли приходит к нам людей?Так всех ловить! Не переловишь. — Тише,Чудак заговорил по-итальянски…
Толпа, стихая, теснится около Тасса.
Тасс
Я был во сне, но в сладостном, прекрасном!И снилось мне, что несколько столетийНа крыльях мимо храма пролетали;Но об его столпы их разбивали.А я стоял на высоте, далёко.Народ внизу то шумно прибывал,То убывал, стихая постепенно,То вновь кипел нежданной полнотой,Но никогда окрестность не пустела…(Восходит к Мости.)
Многие голоса
Как говорит и плавно и красиво!Да смыслу нет. — Альфонс приехал в Рим,То секретарь Альфонса, — Константини?— Феррарский герцог? — Да. — А это кто?
Тасс
(обращаясь к народу, но не примечая чрезвычайного стечения)Великий Рим! Уста простолюдинаБез трепета, без страха и волненьяТвое святое имя произносят!Но тот, кто жизнь великия столицыС вниманьем, любопытством прочитал,Кто чудеса твоих граждан-героевПостиг, запечатлел и оценил,—Без страха тот, без трепета, боязниПяти шагов по улицам твоимНе может сделать; всё под ним горитТоржественным каким-то, дивным светом;Смущенный, он боится наступитьНа тайную гробницу человека,Великого оружьем иль умом.
Дж. Мости встает и с удивлением смотрит на вдохновенного Тасса.
Тасс
И это всё рукою человекаВоздвигнуто! Кто ж этот человек?Как он велик! И эти мухи-людиВ его созданиях гнездятся… Люди!Смотрите: это он, тот человек,О коем я сказал: великий, мощный!
Голоса
Что там, друзья, пожар он видит, что ли?
Дж. Мости
(Тассу)Толпа тебя не понимает. Дико,Бесчувственно она глядит. Ей страненИ темен твой торжественный язык.
Тасс
Малютки! Жаль мне вас! Какая глупостьНаписана на этих мелких лицах!Как все черты изображают ясноТо гордость, то корысть, то униженье…
Голоса
Да он ругается! — С крыльца его!— С крыльца! Долой! — Нам умников не надо!