Погода массового поражения
Шрифт:
«сожалею», говорит портье, «комнаты еще не готовы», «здесь всегда так», говорит мурун, и я спрашиваю себя: он тут уже был или это просто такая трогательная вспомогательная реплика, дабы утешить внученьку?
мы сдаем вещи на хранение и в изнеможении шлепаем вниз по 5-й авеню, потом оседаем в «старбаксе».
он покупает местную газету и зачитывает мне, слегка переигрывая непринужденность настроения, что-то там о каких-то сигналах, «любительская радиостанция, написано тут, в редакции, видимо, никто не помнит старых историй, про русского дятла, при том, что именно здесь на аляске… но ты, как физик, ты уж точно», нет, сожалею, моя способность воспринимать улетучилась, мой мозг растекся, будто у ментальной эластичности есть свой собственный закон гука.
даже не вполуха, когда он чего-то там шелестит о «двух лучах», о «скалярном интерферометре», «ты только взгляни», он протягивает мне страницу с прогнозом погоды, он что, совсем не замечает, что мне нужен перерыв? хотя красиво смотрится: оранжевые зоны, синие зоны, холодный фронт в заливе камишак, о чем это должно мне говорить? «смешно пытаться представить себе, что это — совпадение, что сигналы снова застучали именно теперь!»
да не знаю я, ну и что. к чему это, когда ж он прекратит-то, трещотка этакая? потом опять его «интерферометр», он действительно думает, что мне это о чем-то говорит, потому что я же хочу изучать физику, но в данный момент я этого как раз таки не хочу, мне бы только
и еще монологические крупицы про «высокие скопления облаков, их этим можно прямо перемещать, области высокого давления, области низкого давления, что угодно» — «мне угодно», бормочу я, шамкая, «еще такую вот банановую штуку», он дает мне горсть мятых купюр, и я покупаю своему желудку слипшуюся
объясняет он мне: «мы здесь еще целую неделю пробудем, перед тем как поехать в лес», yes, в черный лес оружий, я так устала, дорогой страх, оставь меня в покое, и ты тоже, дорогая скорбь, дорогая тоска, на один вечный невосполнимый час перед
«и мы встретимся с несколькими людьми», «людьми, ах. где ты познакомился?..»
«контакты, переписка, завязываются…»
«что еще за люди?»
«люди, которых осенили, или, если хочешь, покарали, гражданским мужеством, — не социалисты, к сожалению, но гражданский характер показать могут, защитники природы, помощники», щиты, электроды, кокошники, я не слушаю, но мурун в прекраснейшем настроении, можно мне тогда тоже предложить кое-какую тему для
нет, женщина до этого, не запомнилась ли она ему. «какая женщина?», ну та из самолета, которую я чуть в лепешку не раздавила в гараже, «в каком смысле запомнилась?» провоцирующее тупоумие, будто мурун точно знает, что я имею в виду, но не хочет помочь мне выпутаться, мне самой надо все сказать, «ну, там было что-то с… ее… она казалась такой», я думаю о быстром обмене взглядами перед контролем, но воспоминание не оживает, не обретает ясности, перед глазами нет четких очертаний, пожимаю плечами, что уж теперь. мурун возвращается к своей газете, как садовник к грядке, будто новости живые и он всем им обязан оказать должную
ему дали только двухместный номер, за такой короткий срок, не два отдельных — правильно, мы слишком поспешно сорвались, до того как он смог бы все уладить, потому что я совершила преступление, которое можно назвать образцовым; потому что никто не будет меня
лифт, о пожалуйста, не могу больше людей видеть, мне как можно быстрее надо остаться наедине с собой, и псевдорыболов со своей вамп-сучкой в черном лаке пусть поскорее свалит на следующем же номер 1449, как и везде в здании затемненные окна, шторки скорее стекают, как сироп, нежели висят, на коричневатое здесь большой спрос, и в лаунже до этого — сырный свет и очень подходящий к нему сливочный джаз еще больше меня усыпили, когда я и так
хотя бы две кровати, хорошо.
несколько одеял, на которых вышито: «это называется
удобство».
удобство, холопство.
достаем наши шмотки, убираем наши шмотки, в шкафы, на раковину, я все их знаю, его баночки-скляночки, он как прилежный атеист верит в традиционную медицину, в разбавители крови и быстро засыпает, с маской для сна на глазах, я смотрю из окна на тихий океан, которого еще никогда не видела, недоверчиво: ты будешь послушно себя вести, чужая вода, как мое родное северное море и мое радушное средиземное, или ты желаешь клавдии чего-то недоброго? небо выглядит, где я это читала?: как телеэкран, включенный на мертвом канале
мне, глупой устрице, приходится, разумеется, долго расспрашивать на ресепшне, как здесь обстоят дела с ночью; получаю заслуженно убийственную информацию: «только между двумя и пятью часами немножко темнеет, солнце висит низко между горами, тогда мы и включаем наши уличные фонари, на ночь, как в европе, у нас в это время года можно не надеяться».
мурун тихо нахрапывает индейские мелодии для заклинания всемилостивого призрака шакала, на флейте носа, я включаю телевизор, большинство каналов ни в какие ворота не лезут, я остаюсь на одном-единственном, по которому показывают что-то черно-белое. звук я почти выключила, вижу, как люди сидят на праздничном ужине, за длинным столом, как видно, состоялось бракосочетание, невеста с темными волосами и интересной восточноевропейской наружностью; она говорит не много, но заставляет все телеобщество себя боготворить, жених, жгучий лакированный блондин, очевидным образом горд, что заполучил ее. но у барной стойки ресторана, в котором идет празднество, встает ледяная краса, закутанная в дорогие вещи и старую печаль, она внезапно подходит — все смолкло — к праздничному столу и говорит: «moia sestra. moia sestra?» названная объята ужасом, прогоняет чужачку, та растерянно удаляется, что это было? «ту sister» по-сербски, объясняет невеста, но та якобы не ее сестра, она эту чужачку никогда не так я устала, изнурена, готова, я вырубаю ящик и наматываю на голову свитер, я, конечно, похожа на клоуна, но надо загасить это мерцание, этот бледный электрический свет, эту ах я
теперь я знаю, теперь поняла: женщина в самолете и на стоянке, она выглядела, как я. не только отчасти, потому что есть определенные типы людей, но вопреки ее дорогому, совершенно отличному от моего, прикиду, мне как
припоминание приделалось придумалось прибилось приснилось привидение
как грустно мне все это, гомель, станция, северный и тамошние ясли, сестры мои и все старания советского союза, мне жаль, потому что я не послушала, когда объяснение Константина пролило на все это свет, не имеющий тени, мне очень жаль штефани, которая даже не знает, что я наделала, и ральфа, и йенса, и все подобия ВАШИ, мне очень жаль, что я ничего не знала о контакте и гармониях, и лучший образ, благодаря которому я могла бы себе их представить, это образ языка алютиик племени кониага, о нем рассказала мне во время бегства моя спасительница: до всех других людей был солнечный человек; есть духи, по всему спектру, есть их интерференции; есть чистейшее существо, ллам суа, оно живет там на самом верху на небе, «суа»: важное принятие понятие пронятие, обозначает чувственное, разумное, намеренное в человеке, что мы называем личностью, вселенная, которой принадлежат все личности, должна была изначально стать иерархичной, разделенной на уровни экзистенции, пять над поверхностью земли, пять под ней. не буди ни добрых духов, ни злых, не забывай
о конвекции, чти циклы обмена воздуха, взаимодействие границ и путей при появлении на этой земной, единственной
«нравится?», будто он мне только что страну купил, хлопья золотого шлема с фабрики рембрандта в траве, солнечное мерцание моря, да, очень красиво, хорошо, что мы сбежали на это прибрежное шоссе тони ноулза, из бестолкового города с его невменяемой системой одностороннего движения — как будто проектировщики специально хотели заставить чужаков по пути из пункта а в пункт b проехать мимо максимального числа магазинов в так называемом центре города, — схалтуренный центр города, который на самом деле не более чем зафигаченная прямоугольником мешанина из высоток нефтеконцернов, ресторанов, сувенирных лавок и пока еще не тронутых старых поселений.
но здесь, за городом, где покоит душу прохлада, пресная вода за нашими спинами журчит нежным ручьем, а перед нами, на рельсах, у больших трансформаторов разбросанной повсюду мелкой промышленности, у вязкой грязи и у травы, за dangerous waters и mud flats, о которых предостерегают щиты, под склонами с индивидуальными по форме и цвету деревянными домиками горожан побогаче, — арктической пеленой холода стелется благородный
конечно, их немного, но мне хватает: старые эскимосы, которых прогресс ложным образом освободил от всяческого труда, все выглядят одинаково, бракованный образец забракованности: в темных рыбачьих шапках (несколько более бесформенные, кубические бейсболки), с глазами потухшими, бородами в стиле наставника из «парня-каратиста» сидят они на ступеньках у старой ратуши, при летнем свете, который подрывает доверие к действительности: неестественное солнце, дефектные облака без тени, издевка и насмешка над биоритмом.
когда сегодня ночью было 00:00 по местному времени, я выглянула из окна в коричневую голубизну: никогда не знала, что бывает такой цвет, и вместо звезд у них были только эти кровавые светлячки на палках, совершенно ненужные уличные фонари, с пятнадцатого этажа город хорошо видно, широкие улицы; жилые дома поменьше тесно прижаты друг к другу, чтобы было теплее в явно чудовищную зимнюю стужу.
«и при этом», он удовлетворенно смотрит на изгиб побережья, туда, где ближе к югу оно само проглатывает себя, «мы все еще в черте города, говорю тебе, ты совершенно по-другому задышишь, когда мы в пятницу уедем из анкориджа».