Чтение онлайн

– У нас, у девочек, принято делиться всеми секретами. – Одарив меня снисходительной ухмылкой, Эттвуд покосился на наручные часы. Уголок его губ напряжённо дрогнул, но в остальном он не подал виду, что что-то не так. – И ты опоздала. На час.

– Так принято. У нас, у девочек. Ну ты понимаешь.

– Да, я хорошо понимаю женщин.

– Кто бы сомневался, – проворчала я, застёгивая ремень безопасности. Пыталась, но не сдержалась и присовокупила с фальшиво добродушной улыбочкой на губах: – Конечно же ты уверен, что понимаешь женщин, на самом деле разбираясь разве что в том, где у них вагина.

Последнее предложение я ляпнула зря, потому что собеседник тут же оживился и усмехнулся.

– Как чётко ты подметила область, в которой я особенно хорош. Размышляла об этом на досуге?

– Факт, что ты гордишься этим, лишь подчёркивает то, какой ты противный.

– В тебе говорит уязвлённое достоинство, – важно заявил он, а потом наклонил голову, превратив ухмылку в обаятельную улыбку. До меня донеслось его мятное горячее дыхание. – Прости, что назвал тебя шлю…

– Извинения не приняты.

– Что ж, во всяком случае, я старался.

Машина тронулась, иначе я покинула бы салон. Вместо этого пришлось напомнить себе о существовании крохотного шанса на то, что Эттвуд каким-то образом разбирается в странных видениях.

– Куда мы едем?

– В мой любимый ресторан, – бросил Эттвуд, отодвинувшись и уставившись в телефон. Ему снова стало наплевать, и это устраивало меня гораздо больше, чем пошлые шутки и скользкие взгляды.

– Зачем? – нахмурилась я.

– Я голоден.

– А я тут каким боком?

– А ты хочешь узнать перевод слов, которые сказала мне вчера вечером.

Он подмигнул, предупреждая кого-то, чтобы готовили столик на двоих. Снова посмотрел на наручные часы, проверяя время, и я задумалась: для чего ему эта побрякушка на цепочке? Зачем здоровому человеку целых две пары часов? И какое время он сверяет, глядя на те, что прячутся под пиджаком?

IX

Начало июня. Как же я любила это время, особенно в университетские годы. Перед парами всегда забегала в лучшую кофейню города, чтобы слопать круассан с шоколадом и залиться крепким чёрным кофе. А потом неторопливая прогулка до здания университета, сезонное обострение шопоголизма и прощай первая лекция…

– Ты что-нибудь слышал о том, что у женщин уже лет сто как появились права? – вспыхнула я, когда официант даже не принёс нам меню.

К нашему прибытию на столе уже стояли блюда, которые обычно заказывал Габриэль, только в двойном объёме. Овсянка! Да кто вообще ел овсянку в Париже?!

Ресторан был красивым, но без излишеств. Много зелени, круглые столы, накрытые белыми скатертями – вот и весь декор. Вспомнилось, что о вкусе человека можно многое сказать по месту, в котором ему нравится проводить время. О характере, впрочем, тоже.

Эттвуд косо на меня посмотрел и облизал ложку.

– Попроси меню, разве это так сложно?

Вообще-то легко. А вот перестать возмущаться лишь ради того, чтобы возмутиться – куда как сложнее.

Да, Габриэль правильно догадался. В наш первый разговор он обозвал меня шлюхой, чем сильно уязвил моё достоинство. И теперь я чувствовала себя как на иголках и сгорала от физической потребности говорить ему исключительно гадости.

Пока я страдала и краснела от раздражения, Габриэль снял пиджак и повесил его на спинку стула. Под идеально подогнанной по фигуре верхней одеждой скрывалась настоящая гора мускулов. Они бугрились и двигались, обтянутые тёмной рубашкой, каждый раз, когда Габриэль тянулся за чем-то на столе.

Мне стало неуютно. Я спряталась за меню, но и это не спасло от неприятного ощущения, словно я сижу голая. Впрочем, голой он меня уже видел, а значит, проблема состояла в другом.

Габриэль даже оторвался от еды, лишь бы убедиться в том, я разглядываю его. Удовлетворившись результатом, он гадко улыбнулся.

– Зачем тебе две пары часов? – прищурилась я, глядя на болтающуюся золотую цепочку, прикрепленную к внутреннему карману пиджака.

– Занятное наблюдение, – бросил Эттвуд, интересуясь своим завтраком больше, чем мной. – Ты общаешься вопросами. Они у тебя вообще когда-нибудь заканчиваются?

Возмущённо надув щёки, я ответила:

– Заканчиваются, когда передо мной сидят менее подозрительные личности. Хотя, знаешь, «менее» в данном контексте не применимо. Всё, что «менее», по-прежнему безумно странно и подозрительно.

– И в чём же меня подозревает такая очаровательно-подозрительная девушка как ты? – Подняв голову, он лениво улыбнулся и слегка качнул вилкой с наколотым кусочком бекона.

– Я составлю список, – буркнула я, если честно, подозревавшая его во всём подряд, начиная с распятия Иисуса.

– Какое предвзятое отношение.

Официантка, кружившая вокруг соседнего столика, то и дело выворачивала шею в попытке разглядеть моего спутника. Проходя мимо, она уронила вилку. Та закатилась под стол, и чтобы поднять её, бедняжке пришлось наклониться, потереться о штанину Эттвуда и прогнуться в пояснице.

Я закатила глаза.

– Простите, monsieur.

Эттвуд даже не посмотрел на официантку, слегка кивнув головой в знак того, что она была услышана, но внимания не удостоится. Вместо этого он уставился на то, как нервно я барабаню пальцами по пустой половине стола.

– Ты будешь что-нибудь заказывать? Я угощаю.

– Не надо меня угощать. У меня есть деньги, Габриэль Эттвуд, – с намеренно корявым английским акцентом протянула я.

– Были. Когда-то у фамилии Ришар были деньги. Напомни, как обанкротился твой отец?

– Ты собрал на меня досье?

Я размышляла о том, а не швырнуть ли меню ему в голову. Хорошо бы острый конец пришёлся прямиком в глаз.

Игнорируя факт, что я уже не скрываю свою ненависть, Эттвуд обольстительно ухмыльнулся. И я заранее знала: мне не понравится то, что сейчас услышу.

– Не поверишь, сколько всего твоя мать успела рассказать мне за десять минут в палате Робинса. Ты страдала косоглазием в детстве?

Ответа не последовало. Я заговорила лишь, когда к нашему столику подошёл официант и учтиво поинтересовался, не желает ли дама сделать заказ.

– Не принесёте ли бутылку самого дорогого шампанского, что у вас есть?

Молодой парень замялся, вопросительно сощурив глаза.

– Самого дорогого? Могу предложить вам Clos d’Ambonnay. – Судя по тому, с каким трудом ему далось название шампанского, я сделала вывод, что он не француз. Скорее швед или норвежец, приехавший на парижскую неделю мод, но за пару дней до начала кастингов подвернувший лодыжку. Париж лопался от таких как он: молодых, красивых, уверенных, что в следующем сезоне им обязательно повезет. Только вот наш город не знал пощады. Здесь не было места везению.