Чтение онлайн

Папа. Я злилась на него, бесконечно и отчаянно. За то, что бросил, за то, что сдался. Так оказалось гораздо проще, чем скорбеть. Скорбь означала бы, что его правда не стало. Что я смирилась. Злость же, как очень сильная эмоция, словно бы делала его материальным. Порой я забывала о том, что его больше нет с нами.

Не знаю, насколько хорошим человеком он был. Уж точно не самым лучшим мужем и отцом, но… мне его не хватало. Особенно ночью, когда просыпалась в холодном поту и соплях. Когда после болезненного пробуждения чудовища из кошмаров мерещились в каждом углу, и я до утра просиживала с включенным светом и под одеялом.

Впервые это случилось через три месяца после аварии. Меня только выписали из больницы, но гипс и шейный фиксатор не сняли. Грузили и выгружали из машины как крупногабаритный груз.

– Ох, чёрт, – ругнулась мама, копошась в сумочке. Отец и санитар из больницы держали меня за подмышки. Я то и дело крутила головой, вдыхая жизнь и впитывая солнечный свет. Один раз зарядила санитару фиксатором по носу.

– Галиб, у нас в доме нет лифта! Как мы будем поднимать её на последний этаж?

Лифты, деньги, уколы – ничего из того, о чём они говорили, я не слышала. Я бежала. Мысленно. Загипсованная с ног до головы, я благодарила всех богов за то, что меня наконец-то выписали, за то, что через месяц всё срастётся, и жизнь станет прежней.

Только вот она не стала. Изменилось абсолютно всё. Я провела девять дней в коме. Учитывая третью степень, шанс летального исхода был максимальный, а выйти без хирургического вмешательства – невозможно. Сознание полностью отсутствовало, а рефлексы притупились. Я проснулась за несколько дней до опасной операции, и врачи назвали это чудом. А то, что я тут же села и попросила закурить – статистической ошибкой. Ожидалось, что первое время мне будет трудно думать и говорить, но уже спустя десять минут после пробуждения меня было не заткнуть.

– Вы не понимаете, – кричала я на английском. – Мне нужно домой! Аарон, позовите Аарона!

Но я не знала никакого Аарона. В жизни не встречала, а на английском говорила с ужасным французским акцентом. Врачи сказали, что так бывает, но никто не предупредил о кошмарах, которые будут преследовать меня остаток жизни.

Я хлюпнула носом, вспоминая свой первый сон.

Смердело болотной сыростью и помоями. Кожу холодило от чего-то липкого, мокрого. Пошевелив пальцем на руке, я убедилась, что лежу на холодном бетонном полу, залитом чем-то густым и вязким. Оставалось лишь надеяться, что это не моя кровь, иначе у меня для себя имелись плохие новости: её было слишком много.

Повернув голову, я с трудом открыла глаза. Боль запульсировала в висках с новой силой, наказывая меня за любопытство. Она была слишком сильной, и крик, который не удавалось выдохнуть, отскочил от черепа и взорвался в нёбе.

Фигура в чёрном стояла ко мне спиной. Кроме нас в затхлом помещении никого не было. Искорёженная спина сгорбилась над чем-то, что противно скрипело. Горячий поток воздуха донёс до меня обрывки слов…

– Виновна. Виновна. Виновна.

Ужас острыми когтями вцепился в сердце, подкатил к горлу и желчью осел на пересохшем языке. Фигура в чёрном дёрнулась, словно услышала, что я жива, что я дышу. И тогда я закричала и резко вернулась в реальность.

Кто-то тряс меня за плечи и умолял проснуться. Нога в гипсе ныла от боли.

– Аника, доченька, открой глаза!

– Кто ты?! Кто ты?!

– Аника, это я, твой папа!

Он ничего не боялся: ни меня, ни моих кошмаров. Ничего, кроме карточного долга с хреновой тучей нулей на конце.

Избавиться от наплыва воспоминаний помог звук открывающейся двери, следом за которым наружу вырвался приторно-сладкий аромат цитрусовых духов. Я никак её не представляла, но когда подняла голову и увидела, подумала, что именно так и должна выглядеть бывшая жена Робинса.

Она выглядела настолько непримечательно, что когда Алекс показывал фотографию, я не запомнила её внешность. Я лишь уверилась в этом мнении, увидев, как мышиного цвета хвостик качнулся на гуляющем по коридорам больницы сквозняке и пара серых глаз с интересом уставилась на меня.

Мальчик, больше похожий на Робинса, путался у неё в ногах и с опаской косился в мою сторону.

– Вы к Александру? – на английском спросила девушка, активно жестикулируя, на случай, если я не понимаю, о чём она говорит.

– Да. – Я резко встала, чуть не задохнувшись от повисшей между нами неловкости.

– Я Мэгги, – скупо улыбнулась девушка, протягивая руку. – А это Кас. Кас, поздоровайся с тётей.

Я посмотрела на мальчика, взглядом предупреждая о том, чтобы не смел называть меня тётей.

– Здравствуйте, тё… – правильно меня поняв, запнулся он, – здравствуйте.

– Вы должно быть помощница Алекса?

– Типа того. – Я пожала её руку. – А вы, наверное, жена?

– Неужели он кому-то обо мне рассказал? – искренне удивилась она.

– В это так сложно поверить?

Я смотрела ей за спину и прикидывала, как бы закончить неудобный разговор бывшей жены и неудавшейся любовницы.

– Обычно ему неинтересно всё, что не касается работы. Пойдём, Кас, вернёмся к папочке завтра. Попрощайся с тётей.

Я скрипнула зубами.

– До свидания, тётя, – крикнул мальчишка, заворачивая за угол.

Я не любила детей. Никаких: ни маленьких, ни больших. Конечно, рано или поздно всё закончится тем, что я забеременею, но, пока этот день не настал, я предпочитала тихо и без лишних слов их ненавидеть.

Алекс сидел на больничной койке в той же позе, в какой я его оставила вчера. С перебинтованной головой и килограммом апельсинов на груди, он смотрел телевизор, а потому не сразу меня заметил. Лишь когда я едва не грохнулась в проходе, зацепившись за вешалку, он обернулся и широко улыбнулся.

– Аника! Тебя я точно не ожидал здесь сегодня увидеть.

– Почему это? – Я отряхнула одежду и уверенно прошлёпала в центр палаты. Стащила с прикроватного столика шоколадную вафлю и уселась на край койки. – Неужели такого плохого обо мне мнения? Как ты себя чувствуешь?

– Как человек, который увидел сына, по которому очень скучал. – Он сиял от радости, даже несмотря на забинтованную голову и постное дерьмо на прикроватном столике, которым кормили в больнице.

Первое, на что следовало обращать внимание, планируя нечто серьёзнее, чем одноразовый секс с мужчиной, – отсутствие у него детей. Если с этим возникала проблема – на то, как он к ним относился. Наверное, лет через пять мне хотелось бы, чтобы кто-то вроде Алекса стал отцом… господи, о чём я только думала?