Чтение онлайн

— Томъ Соуеръ, это боле чмъ низко съ вашей стороны, шпіонить за другими и смотрть на то, что они смотрятъ!

— Почему мн было знать, что вы здсь что-то смотрите?

— Стыдитесь, Томъ Соуеръ!.. Вы хотите донести на меня!.. О, я несчастная, что мн длать!.. Меня выскутъ, а я никогда еще не была бита въ школ!

Она топнула своей маленькой ножкой и продолжала:

— Будьте такъ подлы, если желаете!.. А я знаю, что еще прежде случится. Подождите и увидите!.. Противный, противный, противный!.. — она выскочила изъ комнаты и убжала, зарыдавъ снова.

Томъ стоялъ неподвижно, ошеломленный такой бурной выходкой. Онъ думалъ:

— Что за глупый народъ эти двочки! Никогда ее не били въ школ! Невидаль какая битье!.. Извстно, бабы; кожа нжна и сердце, что у курицы. Я-то, разумется, не донесу старику Доббинсу на эту дурочку, потому что могу ей отплатить чмъ-нибудь другимъ, безъ такой низости, но, все-таки, что же выйдетъ? Старикъ Доббинсъ станетъ спрашивать, кто разорвалъ книгу? Вс промолчатъ. Тогда онъ примется своимъ обычнымъ путемъ спрашивать всхъ по-очереди; и когда дойдетъ до настоящей виноватой, то угадаетъ и безъ ея словъ. У двочекъ всегда можно узнать по лицу. Он не умютъ себя выгородить. Быть ей битой. Да, плохо приходится Бекки Татшеръ, не отвертться ей… — Онъ поразмыслилъ еще, потомъ прибавилъ:- Ну и подломъ. Она порадовалась бы, если бы я такъ попался, пусть же сама отвдаетъ!

Онъ присоединился къ толп школьниковъ, звавшихъ по сторонамъ на двор, но скоро учитель явился и вс «засли». Томъ не чувствовалъ особаго призванія къ занятіямъ и все поглядывалъ въ сторону двочекъ; личико Бекки смущало его. Судя по всему, ему нечего было жалть ее, но дале этого безчувствія онъ не могъ идти; онъ не чувствовалъ ни малйшаго торжества. Когда же открылось, что учебникъ Тома испорченъ, мальчику стало уже не до чужихъ длъ. Бекки какъ бы очнулась при этомъ изъ своей мрачной задумчивости и выразила большое участіе къ тому, что происходило. Она была уврена, что Тому никакъ не удастся оправдаться, если онъ и станетъ клясться, что не проливалъ чернилъ на свою книгу. И она не ошибалась: запирательство только ухудшило дло. Бекки полагала, что это ее порадуетъ, до вышло какъ-то не такъ. Въ самую роковую минуту, она чуть не вскочила, чтобы разсказать про Альфреда Тэмпль, но сдлала надъ собою усиліе и промолчала, «потому, — говорила она себ, - что онъ же хочетъ донести на меня, скажетъ, что это я разорвала гравюру. Такъ не промолвлю я ни слова, будь то даже для спасенія его жизни!»

Томъ перенесъ наказаніе и воротился на свое мсто безъ особеннаго унынія, думая, что, можетъ быть, онъ въ самомъ дл самъ опрокинулъ чернильницу на свою книгу, какъ-нибудь зазвавшись. Если онъ отпирался, то лишь по форм, для соблюденія обычая, и не поступился своимъ отрицаніемъ, такъ сказать, изъ принципа.

Прошелъ цлый часъ, учитель дремалъ, сидя на своемъ трон, въ воздух стояло усыпляющее гуднье; но мало по малу м-ръ Доббинсъ началъ потягиваться, звнулъ, потомъ отперъ свой столъ, запустилъ въ него руку, но только долго, какъ бы не ршался, вынуть-ли книгу или нтъ? Ученики поглядывали на него безучастно, но были среди ихъ двое, которые зорко слдили за всми его движеніями. М-ръ Доббнисъ повертлъ разсянно свою «Анатомію»; наконецъ, вытащилъ ее и услся читать.

Томъ бросилъ взглядъ на Бекки. Ему вспомнился беззащитный, загнанный зайчикъ, на котораго нацливалось ружье. Въ эту же минуту всякое воспоминаніе о разрыв съ Бекки исчезло изъ его головы. Надо было придумать что-нибудь, сейчасъ же, въ это мгновеніе! По самая настоятельность этого лишала его возможности собраться съ мыслями… Вотъ! Придумалъ! Надо броситься къ Доббину, вырвать у него книгу и убжать!.. Но онъ поколебался съ минуту, потому время было уже потеряно: учитель раскрылъ книгу. О, если бы можно было воротить случай назадъ! Нтъ, было уже поздно и всякій путь спасенія для Бекки былъ отрзанъ. Еще мгновеніе и м-ръ Доббинсъ обвелъ глазами всю школу…и передъ этимъ взглядомъ потупились вс ученики, потому что въ немъ было нчто, наполнявшее страхомъ и сердца невинныхъ. Натступило молчаніе, въ продолженіи котораго можно было счесть до десяти; учитель насыщалъ себя гнвомъ; потомъ онъ прогремлъ:

— Кто изорвалъ эту книгу?

Все замерло. Можно было бы разслышать паденіе иголки. Молчаніе длилось и тогда онъ началъ всматриваться въ каждое лицо, ища въ немъ улики.

— Бенджаминъ Роджерсъ, ты разорвалъ книгу?

Отрицаніе. Новое молчаніе.

— Джозефъ Гарперъ, ты?

Опять отрицаніе. Волненіе Тома росло подъ медленною пыткою этого розыска. Перебравъ ряды мальчиковъ, учитель подумалъ съ минуту, потомъ обратился къ двочкамъ:

— Эми Лауренсъ?.

Она трясетъ головою.

— Грэси Миллеръ?..

Тотъ же знакъ.

— Сюзаннъ Гарперъ, вы разорвали книгу?

Снова отрицаніе. Слдующей ученицей была Бекки Татшеръ. Томъ дрожалъ съ головы до ногъ отъ ожиданія, сознавая безвыходность положенія…

— Ребекка Татшеръ… (Томъ взглянулъ ей въ лицо: оно было блдно отъ ужаса) вы изорвали… Нтъ, глядите мн прямо въ глаза. (Она подняла руки съ мольбою). Вы изорвали эту книгу?..

Въ голов Тома пронеслось молніей вдохновеніе. Онъ вскочилъ на ноги и крикнулъ:

— Изорвалъ я!..

Вся школа оцпенла при такомъ безуміи. Томъ простоялъ съ минуту, стараясь придти въ себя, а потомъ, когда онъ выступилъ впередъ для перенесенія наказанія, то благодарность и обожаніе, которое онъ прочелъ въ глазахъ бдной Бекки, показались ему достаточнымъ вознагражденіемъ и за сотню «дранья». Вдохновляясь величіемъ своего собственнаго подвига, онъ вытерплъ, безъ малйшаго крика, самую безпощадную изъ всхъ расправъ, къ которымъ когда-либо прибгалъ м-ръ Доббинсъ; выслушалъ съ равнодушіемъ и добавочный жестокій приказъ: оставаться еще два часа въ школ посл окончанія классовъ. Онъ зналъ, кто будетъ ждать у порога конца его «высидки» и не будетъ считать этого потерею времени!

Ложась спать въ этотъ вечеръ, Томъ обдумывалъ планъ отмщенія Альфреду Тэмпль, потому что Бекки съ стыдомъ и раскаяніемъ разсказала ему все, не утаивъ и своего собственнаго предательства. Но даже мстительныя мысли заслонились у Тома боле пріятными, и онъ заснулъ, какъ бы слыша надъ собою послднія слова Бекки:

— О, Томъ, какъ могъ ты быть великодушенъ до такой степени!

Приближались каникулы. Учитель, всегда очень строгій, становился еще строже и придирчиве, потому что хотлъ, чтобы его школа отличилась въ день экзамена. Его линейка и розга рдко оставались теперь въ бездйствіи, — по крайней мр, среди младшаго класса. Только самые взрослые ученики и молодыя особы, восемнадцати или девятнадцати лтъ, избгали «дранья». А дранье м-ра Доббинса было очень чувствительное, потому что, хотя подъ его парикомъ и скрывалась совершенно безволосая, блестящая лысина, но самъ онъ былъ человкъ средняго возраста, нисколько еще не утратившій своей мускульной силы. По мр приближенія знаменательнаго дня, Доббинсъ обнаруживалъ вс свои тираническія наклонности, находя какое-то мстительное удовольствіе въ наложеніи наказаній за малйшія провинности. Слдствіемъ этого было то, что самые маленькіе ребята проводили дни въ страх и мученіяхъ, а ночи въ изобртеніи средствъ къ отплат за это. Они не пропускали ни одного случая насолить учителю. Но онъ стоялъ за себя и возмездіе за каждую удавшуюся продлку было такъ чувствительно и грозно, что мальчики оказывались всегда побжденными въ битв. Наконецъ, они составили общій заговоръ, выработали планъ, общавшій блестящій успхъ, и привлекли къ участію въ немъ сына живописца, рисовавшаго вывски. Онъ общалъ имъ съ большимъ удовольствіемъ свое содйствіе, потому что учитель, столовавшійся въ его семь, усплъ внушить ему уже немало поводовъ къ злйшей ненависти. Жена учителя должна была ухать къ кому-то на дачу на-дняхъ, такъ что ничто не могло помшать выполненію плана. М-ръ Доббинсъ всегда «накачивался» передъ какими-нибудь торжественными случаями, и мальчикъ заврялъ, что успетъ «продлать штуку» вечеркомъ, наканун экзаменовъ, когда его милость возведетъ себя до настоящей точки и задрыхнетъ у себя въ кресл. Потомъ онъ его разбудитъ, какъ разъ въ ту минуту, когда уже пора идти экзаменовать, а самъ убжитъ въ школу.

Многообщающій вечеръ наступилъ. Ровно въ восемь часовъ, школьное зданіе, украшенное цвточными внками и гирляндами, роскошно засвтилось огнями. Учитель возсдалъ на своемъ трон, поставленномъ на высокую эстраду, вмст съ его чернымъ письменнымъ столикомъ. Онъ казался въ порядочномъ градус. Прямо передъ эстрадою стояло шесть скамеекъ, по сторонамъ еще по три; на всхъ ихъ сидли почетные мстные жители и родственники учениковъ. Слва, за толпою обывателей, былъ воздвигнутый временный помостъ, на которомъ находились ученики, подлежавшіе публичному испытанію: кучка маленькихъ ребятъ, вымытыхъ и пріодтыхъ до нестерпимаго для нихъ благоприличія; за ними толкались неуклюжіе подростки и красовались, блоснжными рядами, отроковицы и двы въ батистовыхъ и кисейныхъ платьяхъ, замтно чванившіяся своими голыми руками въ старинныхъ бабушкиныхъ браслетахъ, розовыми и голубыми бантиками и цвтами, приколотыми къ ихъ волосамъ. Остальное пространство въ комнат было занято учениками, не принимавшими участія въ состязаніи.

Представленіе началось. Крошечный мальчуганъ выступилъ впередъ и началъ робко бормотать: «Не ждали вы, что малютка такой выступить смло передъ толпой» и пр., сопровождая эту декламацію такими же однообразными и, вмст съ тмъ, судорожными движеніями, которыя могла бы длать машина, — нсколько попорченная, разумется. Онъ пробрался, однако, благополучно до конца, хотя прострадалъ ужасно, и удостоился единодушныхъ рукоплесканій, когда отвсилъ деревянный поклонъ и удалился.

Маленькая, зардвшаяся отъ стыда двочка пролепетала: «У Мэри была овечка» и пр., сдлала внушающій состраданіе реверансъ, получила свою долю апплодисментовъ и услась на мсто, сконфуженная и счастливая.