Похождения Тома Соуэра
Шрифт:
Томъ Соуеръ выступилъ съ заносчивою самоувренностью и началъ декламировать высокопарно на неистощимую и непоколебимую тему «Свободу ищу я одну или смерть», размахивая руками съ великолпнйшимъ бшенствомъ, но вдругъ запнулся на половин. Смертельный ужасъ, — ужасъ забывшаго роль актера, — охватилъ его; ноги у него подкосились, онъ былъ готовъ упасть. Состраданіе зрителей къ нему выражалось ясно, это была правда, — но также ясно выражалось и ихъ безмолвіе, а оно было ему еще тяжеле ихъ состраданія. Учитель нахмурился и это довершило пораженіе: Томъ поборолся еще немного и потомъ отступилъ, проигравъ битву окончательно. Слабая попытка къ рукоплесканію замерла тотчасъ же.
Затмъ послдовали: «На пылающей палуб судна», потомъ «Спшатъ ассиріяне на бой», и другіе декламаторскіе перлы. Дале наступили упражненія въ чтеніи и въ диктовк. Немногочисленный латинскій классъ вышелъ съ честью изъ испытанія. Но главнымъ «гвоздемъ» вечера были оригинальныя «сочиненія» молодыхъ особъ. Каждая изъ нихъ выступала на край помоста, прокашливалась, расправляла свою рукопись (перевязанную красивою ленточкой) и начинала читать, обращая особое вниманіе на «выразительность» и знаки препинанія. Темы, заданныя имъ, были т же, которыя задавались нкогда ихъ матерямъ, бабушкамъ, даже, по всей вроятности, всмъ ихъ предкамъ женскаго пола, восходя такъ до Крестовыхъ походовъ, — напримръ: «Дружба», «Воспоминаніе о минувшемъ», «Религія по отношенію къ исторіи», «Страна грезъ», «Преимущества образованія», «Различныя формы государственности въ ихъ сходствахъ и различіяхъ», «Меланхолія», «Дтская любовь». «Стремленіе моего сердца», и пр. и проч.
Отличительными чертами всхъ сочиненій были: умилительная, задушевная грусть; самое крайнее злоупотребленіе «красивыми оборотами»; притягиваніе за уши особенно излюбленныхъ словечекъ и фразъ, подъ конецъ прідавшихся до-нельзя; сверхъ того, замчательною принадлежностью всхъ этихъ произведеній было неизбжное и несносное нравоученіе, помахивающее своимъ закрученнымъ хвостикомъ въ конц каждаго изъ нихъ. Несмотря ни на какое содержаніе, сочиненіе пригонялось посредствомъ мучительнаго мозгового усилія къ тому или другому выводу, способному воздйствовать на душу въ моральномъ и религіозномъ смысл, Бьющая въ глаза фальшь этихъ назиданій была недостаточной для изгнанія такой системы изъ школъ; недостаточна она и понын, да и останется такою, вроятно, до скончанія вковъ. Во всей Америк нтъ ни одного училища, въ которомъ молодыя особы не считали бы себя обязанными заканчивать нравоученіемъ своихъ сочиненій, причемъ можно замтить, что самая легкомысленная и наимене набожная двушка изъ всей школы преподноситъ самое длинное и самое безжалостно-благочестивое нравоученіе. Но, довольно объ этомъ! Правда глаза колетъ. Возвратимся къ экзамену. Первое изъ прочитанныхъ сочиненій было озаглавлено: «Такъ это-то жизнь?» Можетъ быть, читатель будетъ въ состояніи «вынести» отрывокъ изъ этого произведенія:
«При обыкновенномъ теченіи жизни, съ какимъ только упоеніемъ ни всматривается юный умъ въ грядущее, предвкушая въ немъ одно ликованіе! Воображеніе рисуетъ картины веселья, подернутыя однимъ розовымъ отблескомъ. Преданная поклонница свта видить себя въ мечтахъ своихъ, среди пышнаго празднества, на которомъ „ею, любующеюся, любуются вс“. Ея прелестный станъ, облеченный въ блыя ткани, носится въ вихр веселаго танца; ея глаза свтятъ ярче, ея поступь воздушне, чмъ у кого бы то ни было въ этомъ собраніи. Время быстро летитъ среди этихъ грезъ; наступаетъ, наконецъ, и желанный часъ ея вступленія въ эти Елисейскія поля, въ которыя до сихъ поръ она уносилась только на крыльяхъ фантазіи. Какими волшебными видніями кажется ей теперь все, представляющееся ея очарованному взору! Каждая новая картина кажется ей лучше прежней! Но она скоро замчаетъ, что подъ этою блестящей наружностью скрывается одна суета; лесть, которою она недавно еще упивалась, ржетъ ей теперь слухъ; и она, съ утраченнымъ здоровьемъ и горечью въ сердц, удаляется прочь, сознавая, что земныя удовольствія не могутъ удовлетворять стремленій души!..»
И такъ дале, и такъ дале. Во время чтеній, слышался одобрительный шепотъ и прорывавшіяся вполголоса восклицанія: «Какъ мило!..» «Какъ краснорчиво!..» «Какъ врно!» и пр. И когда авторша прочла заключительное, особенно удручительное нравоученіе, ее наградили восторженными рукоплесканіями.
Потомъ поднялась худощавая, унылая двушка, лицо которой отличалось «интересною» блдностью, производимою пилюлями и диспепсіею, и прочла «поэму». Изъ нея достаточно принести два станса:
Изъ присутствующихъ, лишь очень немногіе могли знать, что это такое: t^ete? но это не помшало поэм заслужить общее одобреніе.
Вслдъ за поэтессой выступила очень смуглая двица, черноглазая и черноволосая. Она внушительно промолчала съ минуту, придала себ трагическое выраженіе и начала читать ровнымъ голосомъ:
„Ночь была мрачная, бурная. Ни одна звзда не блистала на небосклон, но глухіе раскаты грома неумолкаемо потрясали воздухъ, а страшныя молніи полосовали тучи, застилавшія небесныя пространства, и какъ бы издвались надъ тою силою, которою обуздалъ ихъ свирпость знаменитый Франклинъ! И яростные втры вырывались тоже изъ своихъ таинственныхъ притоновъ, и бушевали кругомъ, какъ бы желая усилить весь ужасъ грозной картины. Въ эту минуту, столь мрачную, столь унылую, вся моя душа ныла по человческому сочувствію… и вотъ,
„Мой дорогой другъ, совтникъ, утшеніе и опора, Моя отрада въ гор, моя сугубая радость въ гор, она пришла ко мн…"Она двигалась подобно одному изъ тхъ свтлыхъ существъ, которыя грезятся юнымъ романтическимъ душахъ въ ихъ мечтахъ о залитыхъ солнцемъ всяхъ фантастическаго Эдема. То была царица красоты, не украшенная ничмъ, кром одной своей лучезарной прелести. Ея поступь была такъ легка, такъ неслышна, что появленіе этой красавицы прошло бы незамченнымъ, не подозрваемымъ, — какъ и многихъ другихъ, — если бы ея благотворное прикосновеніе не порождало таинственнаго трепета. Но въ чертахъ ея была напечатлна грусть, — подобная ледянымъ слезамъ на одяніи декабря. Она указала мн на стихіи, бушевавшія извн, и на двухъ предстоящихъ лицъ…"
Этотъ кошмаръ тянулся на цлыхъ десяти рукописныхъ страницахъ и заключился нравоученіемъ, до того уничтожающимъ всякія упованія лицъ, не принадлежащихъ къ пресвитеріанской церкви, что именно этому сочиненію была присуждена первая награда, какъ увнчивающему все, что слышалось въ этотъ вечеръ. Мстный мэръ, вручая награду авторш, сказалъ, что она была краснорчиве всхъ, кого ему только приходилось слышать, и что самъ Даніель Уэбстеръ могъ бы похвалиться такимъ произведеніемъ.
Посл всего этого, мистеръ Доббинсъ, въ упоеніи радости, отодвинулъ свой стулъ, оборотился спиною къ публик и началъ чертить на черной доск карту Америки, съ цлью проэкзаменовать учениковъ изъ географіи. Но рука ему плохо повиновалась и въ комнат раздалось глухое хихиканье. Онъ понималъ, что дло идетъ плохо и сталъ поправлять чертежъ, стеръ нкоторыя линіи, провелъ снова, но он вышли еще уродливе и смхъ усилился; онъ сталъ водить рукою усердне, ршившись не смущаться насмшками; онъ чувствовалъ, что вс глаза устремлены на него и ему казалось, что, дйствительно, чертежъ выходитъ теперь правильне. Однако, въ класс продолжали пересмиваться, и все громче и громче. На это была своя причина. Подъ кровлею школы былъ чердакъ съ подъемною дверью надъ самою головою мистера Доббинса; эта дверца была открыта и изъ нея спускалась кошка, посредствомъ веревки, подвязанной ей подъ мышки; морда у нея была обмотана тряпкой на глухо, такъ что она мяукнуть не могла. Медленно опускаясь, она то перегибала все тло кверху, ухватываясь когтями за веревку, то отпрядывала внизъ и перебирала безпомощно лапами въ воздух. Смхъ усиливался: кошка была уже въ шести дюймахъ отъ головы учителя, погруженнаго въ свою работу; еще ниже, ниже, и она ухватилась съ отчаяніямъ за его парикъ… причемъ въ то же мгновеніе, была вздернута снова на чердакъ съ пріобртеннымъ ею трофеемъ!.. А обнаженный черепъ мистера Доббинса показался какъ бы окруженный сіяніемъ: сынъ живописца позолотилъ плшь!»
Засданіе было прервано. Мальчики отомстили за себя. Наступили каникулы [3] .
ГЛАВА XXIII
Томъ примкнулъ къ обществу «Юныхъ трезвенниковъ», его привлекала декоративность ихъ костюма. Онъ далъ обтъ не курить, не жевать табаку, не сквернословить, пока онъ будетъ состоять братчикомъ. Но онъ узналъ тутъ нчто новое, а именно то, что стоитъ пообщать не длать чего-нибудь, чтобы захотлось сдлать именно это. Его стало страшно мучить желаніе напиться и поругаться, и оно усилилось до того, что лишь надежда покрасоваться гд-нибудь съ своимъ пупсовымъ шарфомъ удержала его отъ выхода изъ общества. Скоро наступало «Четвертое іюля», но онъ пересталъ думать объ этомъ дн, не проносивъ своихъ путъ еще и двухъ сутокъ, а возложилъ свои надежды на стараго Фразера, мирового судью, который лежалъ уже на смертномъ одр, и котораго должны были, разумется, хоронить съ большой церемоніей, согласно его высокому званію. Въ теченіе трехъ дней, Томъ очень интересовался здоровьемъ мистера Фразера, старался разузнавать, каково ему? Иногда надежды его такъ повышались, что онъ вынималъ вс свои мундирныя отличія и примрялъ ихъ передъ зеркаломъ. Но старому судь было то лучше, то хуже, что выводило Тома изъ себя. Наконецъ, стало извстно, что ему гораздо лучше, онъ поправляется. Тому было досадно, онъ чувствовалъ даже что-то врод обиды. Онъ подалъ въ отставку тотчасъ же, а въ ту же самую ночь старику стало вдругъ хуже и онъ умеръ. Томъ ршилъ не доврять боле никогда и никому въ подобныхъ случаяхъ. Похороны были очень пышныя и братчики парадировали на нихъ съ величіемъ, разсчитаннымъ на то, чтобы уморить завистью покинувшаго ихъ сочлена.
3
Приводимыя выше сочиненія заимствованы мною дословно изъ книги «Проза и Поэзія. Соч. Западной жительницы», но они могутъ служить типомъ школьныхъ литературныхъ упражненій, лучше всего, что только можно было бы придумать. (Прим. автора).
Но Томъ былъ теперь человкъ свободный; это тоже что-нибудь значило. Онъ могъ пить и сквернословить, если пожелаетъ, но, къ его удивленію, ему вовсе этого не хотлось. Простая возможность длать все это невозбранно отнимала у него всякую охоту къ тому, лишало дло его прелести.
Онъ сталъ замчать, что вакаціи, которыхъ онъ ждалъ такъ страстно, начинали его тяготить. Онъ вздумалъ было вести дневникъ, но не случалось ршительно ничего въ эти дни, и потому онъ отбросилъ эту затю.
Первоклассный изъ всхъ черныхъ менестрелей явился въ мстечко и произвелъ впечатлніе. Томъ и Джо Гарперъ образовали тотчасъ оркестръ и это тшило ихъ вътеченіе двухъ сутокъ.
Даже празднованіе знаменитаго «Четвертаго іюля», такъ сказать, оплошало, потому что въ этотъ день былъ ливень, и самый большой человкъ въ свт (какъ предполагалъ Томъ), мистеръ Бентонъ, членъ сверо-американскаго сената, ршительно не оправдалъ ожиданій: онъ не былъ двадцатипятифутоваго роста, даже близко къ тому не подходилъ.
Прибылъ циркъ. Мальчики играли потомъ въ циркъ три дня, устроивъ палатки изъ драныхъ ковровъ. Плата за входъ была: три булавки съ мальчика, дв съ двочки. Потомъ и эта забава была оставлена.
Было нсколько «баловъ» у мальчиковъ и у двочекъ, но на нихъ было уже до того весело, что въ скучныхъ промежуткахъ между ними было еще скучне.
Бекки Татшеръ ухала на вакаціи къ родителямъ, жившимъ въ Константинопол, слдовательно, не оставалось ничего свтлаго въ жизни! А тайна, касавшаяся убійства, оставалась хронической мукой Тома. Это была истинная язва по своей неотступной боли.
А тутъ онъ заболлъ корью.
И въ теченіе двухъ длинныхъ недль, онъ пролежалъ въ заключеніи, умирая для міра и всего происходившаго въ немъ. Онъ проболлъ очень тяжко, оставался безучастнымъ ко всему, а когда поднялся снова на ноги и сталъ слабо бродить по мстечку, то замтилъ, что на всемъ и на всхъ лежала печать унынія. Какъ онъ узналъ, здсь было совершено много «обращеній» и не только взрослые, но вс двочки и мальчики «поняли религію». Томъ розыскивалъ, все еще не теряя надежды, хотя одну гршную физіономію, но разочаровывался повсюду. Джо Гарперъ сидлъ надъ Библіей; Томъ отвернулся отъ печальнаго зрлища и пошелъ къ Бену Роджерсу, но встртилъ его на пути: Бенъ занимался посщеніемъ бдныхъ и шелъ съ корзиною, наполненною душеспасительными брошюрками. Томъ поймалъ Джима Голлиса; тотъ обратилъ его вниманіе на перенесенную имъ корь, какъ на предостереженіе свыше. Словомъ, всякій мальчикъ, встрченный имъ, прибавлялъ лишнюю тяжесть къ его угнетенности и, когда въ отчаяніи онъ бросился за утшеніемъ къ своему закадычному другу, Гекльберри Финну, и тотъ встртилъ его какимъ-то текстомъ, ему стало жутко, онъ воротился домой и залзъ въ постель, убждаясь въ томъ, что онъ одинъ во всемъ поселк былъ осужденъ на вчную, вчную погибель.