Чтение онлайн

Меня это бесит — потому что я хочу слишком многого.

— Ты не спишь? — бормочу я, сидя по-турецки рядом с ней. Мне трудно сдержать смех, когда она открывает глаза, и в них появляется дерзкое, самоуверенное выражение.

— Если я не высплюсь, я становлюсь невыносимой.

— Я голоден.

Я тяну её за руки, заставляя сесть.

— Я тебе по лицу врежу. Честное слово, — бурчит она, пытаясь снова упасть на подушку.

Я смеюсь и снова поднимаю её, прижимая к себе.

— Пойдём приготовим что-нибудь поесть. Я, между прочим, пропустил ужин — ты меня чуть не убила.

— Правда? — она кладёт голову мне на плечо, и я чувствую её тёплое дыхание у своей шеи.

«Боже… мне так нравится её обнимать».

Она прижимается ближе, и мне кажется, ей это тоже нравится. — Ты разыгрываешь карту «я чуть не умер» в четыре утра?

— Сейчас три. И да, именно это я и делаю.

Она проводит ладонями по лицу и хлопает себя по щекам.

— Ладно. Но готовишь ты.

Я рывком открываю холодильник и оцениваю его содержимое.

— Какие яйца ты любишь? — спрашиваю, доставая упаковку.

— Яичницу-глазунью. В восемь утра.

Она ходит по кухне в тапочках и чертовски милой пижаме с щенком, а я хихикаю, глядя на её сонный вид. Волосы растрёпаны, вьются, макияж слегка размазан — и мне совершенно плевать. Это мило. Идеально. Абсолютно она.

— А мне из яиц нравятся оладушки, — говорю я, доставая все ингредиенты.

Джулия усаживается на барный стул напротив и наблюдает, как я начинаю всё смешивать.

— Шоколадная крошка или черника?

— Черника. — Джулия открывает упаковку с ягодами и отправляет несколько в рот. Она морщит нос от терпкости и качает головой. — Ладно, шоколадная крошка.

Когда я начинаю готовить наш ранний — очень ранний — завтрак, она кладёт голову на кухонный столик и следит за каждым моим движением. Хотя она не произносит ни слова, язык её тела говорит сам за себя. Рядом со мной ей комфортно и спокойно, будто мы всегда просыпались в три часа ночи, чтобы позавтракать вместе. На её губах играет нежная улыбка, словно она рада тому, что я разбудил её ото сна.

«По какой-то странной причине мне кажется, что я всё ещё сплю».

— Почему у тебя нет девушки?

Вопрос звучит почти случайно, но я удивлён, что она не задала его раньше. Я ставлю сковороду на разогретую конфорку, страшась даже мысли повернуться к ней и ответить. Слова понятны, причины ясны, но я не хочу говорить об этом.

Наши взгляды наконец встречаются, и мы смотрим друг на друга мгновение — ни один из нас не моргает, ни один не хочет моргать. Пока я не отворачиваюсь и не возвращаюсь к приготовлению оладушков.

Она не продолжает тему, но я вижу — ей всё ещё интересно.

— Ты часто готовишь?

— Раньше любила. — Ответ короткий, и мне неловко из-за этого, но я не могу вдаваться в подробности.

Выложив несколько оладушков на тарелку, я пододвигаю её к ней и достаю из шкафчика сироп.

— Спасибо, — зевает она, прикрывая рот рукой. — Есть много вещей, о которых ты не рассказываешь, верно?

— Есть много вещей, о которых я не могу говорить. Иначе я превращусь в тебя, и кому-нибудь придётся прижать меня к стене и подбодрить.

Выключив плиту, я беру тарелку с оладушками и присоединяюсь к ней за кухонным столом.

— Я довольно неплохо умею подбадривать людей.

— Уверен, что это так. Просто я не очень люблю, когда меня подбадривают.

— Боже мой… — Она закрывает глаза, откусывая первый кусочек оладушка, и, клянусь, выглядит так, будто только что испытала мимолётное эротическое наслаждение. — Оладушки в три часа ночи не должны быть такими вкусными. Никакие оладушки не могут быть такими вкусными.

«Чёрт».

Мои внутренности скручиваются в узел от осознания того, что ей нравится моя стряпня. Это вызывает во мне странное, тёплое удовлетворение.

— От тебя снова пахнет дымом, — выпаливает она, продолжая есть.

— Я пытаюсь бросить курить.

— Почему ты начал?

Ещё один вопрос без ответа. Она моргает, и когда её голубые глаза поднимаются на меня, я инстинктивно отодвигаюсь в сторону. Она замечает появившуюся дистанцию между нами.

— Прости, я лезу не в своё дело. Я просто… любопытная. Прости.

Её извинения искренни, но совершенно не нужны. У неё нет причин извиняться за мои личные демоны.

«Я научился вытеснять многое из прошлого».

Внутри моей головы эти воспоминания могут свободно витать, но сама мысль о том, что они сорвутся с моих губ, пугает до дрожи. В разговорах о Пенни и о том, что произошло, есть такая искренность, что это до чёртиков страшно.

— Как бы мне хотелось быть больше похожей на тебя, — тихо говорит она. — Уметь замолчать и забыть обо всём.

Она смотрит на свои оладушки, разрезая их на аккуратные кусочки.

— Но я бы хотела узнать о тебе больше. О твоей истории. Я быстро влюбляюсь в парней. Я становлюсь слабой, когда ищу любовь… или вожделение. Любые эмоции, в общем-то. Но с тобой всё по-другому, Кэйден. С тобой я чувствую себя сильной. Поэтому я просто хочу узнать о тебе больше. Потому что ты делаешь меня сильнее.

— Что ты хочешь узнать? — спрашиваю я.

— Что угодно. Это не обязательно должно быть личным. Я просто хочу знать больше.

Я разрезаю свои оладушки с черникой, пока она накалывает шоколадную крошку вилкой. Мы одновременно тянемся друг к другу и кормим друг друга. Она лукаво улыбается, а я смеюсь. Затем мы поднимаем тарелки и меняем оладушки местами.

— Я верил в Санта-Клауса до десяти лет.

Моё признание кажется не слишком впечатляющим, но её улыбка такая широкая, что я почти уверен — моё лицо краснеет от её восторга.

— Ты хочешь сказать, что Санта-Клауса не существует?! Прикуси язык и не распространяй эту сатанинскую ложь!