Политическая наука №1 / 2015. Партии в соревновательных и несоревновательных политических системах
Шрифт:
Scott W. Effectiveness of organizational effectiveness studies // New perspectives on organizational effectiveness / P.S. Goodmann, J.M. Pennings (eds.). – San Francisco: Jossey-Bass, 1977. – P. 63–95.
Shilbury D., Moore K. A study of organizational effectiveness for National Olympic Sporting Organizations // Nonprofit and voluntary sector quarterly, – Toronto, 2006. – N 35 (1). – P. 5–38.
Sowa J., Selden S., Sandfort J. No longer unmeasurable? A multidimensional integrated model of nonprofit organizational effectiveness // Nonprofit and voluntary sector quarterly. – Toronto, 2004. – N 33 (4). – P. 711–728.
Steers R.M. Problems in the measurement of organizational effectiveness // Administrative science quarterly. – Cornell, 1975. – Vol. 20, N 4. – P. 546–558.
Tsui A.S. A multiple constituency model of effectiveness: An empirical examination at the human resource subunit level // Administrative science quarterly. – N.Y., 1990. – Vol. 35, N 3. – P. 458–483.
Walton E., Dawson S. Managers' perceptions of criteria of organizational effectiveness // Journal of management studies. – Wiley-Blackwell, 2001. – N 38 (2). – P. 173–199.
Yuchtman E., Seashore S.E. A system resource approach to organizational effectiveness // American sociological review. – Toronto, 1967. – Vol. 32, N 6. – P. 891–903.
Zammuto R. A comparison of multiple constituency models of organizational effectiveness // Academy of management review. – N.Y., 1984. – N 9. – P. 606–616.
Политический порядок и однопартийная система 1
1
Текст печатается с согласия авторов.
К концу XX в. сторонники демократии были преисполнены оптимизма. В период третьей волны демократизации [Huntigton, 1991] мир стал свидетелем крушения 85 авторитарных режимов, число стран, управляемых выборными лицами и органами, стало больше, чем когда-либо в человеческой истории [Geddes, 1999]. Казалось, перспективы демократии хороши как никогда. Однако распространение демократии сопровождалось построением однопартийных автократий 2 , которые продолжали появляться даже после того, как третья волна демократизации сошла в конце столетия на нет. […]
2
Авторы делят однопартийные режимы на два подтипа: режимы с доминирующей партией и режимы с единственной партией. Режимы с единственной партией в отличие от режимов с доминирующей партией запрещают оппозиции участвовать в выборах.
После завершения третьей волны демократизации мировой политический порядок оказался по преимуществу автократическим. Распространение демократии прекратилось уже к середине 90-х годов, тогда как экспансия однопартийных режимов продолжилась и на протяжении первого десятилетия ХХI в. […]
Почему одни однопартийные режимы более стабильны, чем другие? Почему их становится все больше, а сами они – все более изощренными? […]
Мы провели оценку всех политических транзитов, произошедших c 1950 по 2006 г. Используя критерии Маркова 3 , мы пришли к выводу, что, во-первых, часто однопартийные диктатуры возникали на обломках диктатур другого типа. Во-вторых, транзиты от одного типа диктатуры к другому – это наиболее частый тип политического транзита, составляющий 43% от общего числа трансформаций политических режимов с 1950 по 2006 г. В-третьих, […] вопреки распространенному мнению, переход к демократии – наименее вероятный вариант развития общества после крушения однопартийных режимов. […]
3
Имеется в виду русский математик А.А. Марков, положивший в 1900-х годах начало изучению последовательностей зависимых испытаний и связанных с ними сумм случайных величин. – Прим. ред.
Тот факт, что система с единственной партией увеличивает шансы диктатора на выживание, вовсе не означает, что сами диктаторы стремятся создавать такие партии. Из него не следует также, что партии будут появляться только потому, что они выполняют данную функцию. Выражаясь словами Элстера [Elster, 1982], функционалистские теории помогают выявить функции, выполняемые партиями в системах с единственной партией, но не объясняют причины их появления.
Функционалистские теории однопартийных режимов оставляют много вопросов. Неясно, насколько автократы вообще осведомлены о способностях правящих партий выполнять мобилизационную и переговорную функции и учитываются ли эти функции при принятии ими решений о формировании правящих партий. Даже если диктаторы хорошо осведомлены о таких функциях, они могут создавать другие институты для их выполнения. Например, Хабер с соавторами [Haber, Maurer, Razo, 2003] полагают, что диктатор может решать проблемы, связанные с верой в выполнение обязательств, используя социальные сети и брачные связи между классом собственников и правящей элитой, довольно типичные для персоналистских режимов. Почему диктаторы отдают предпочтение созданию партий, а не стратегии выстраивания персональных связей, описанной Хабером и его коллегами, литература по однопартийным режимам объясняет не в полной мере. Более того, поддержание плотной партийной структуры обременяет автократа высокими издержками [Belova, Lazarev, 2007], которые могут обесценить выгоды от создания партий. Необходимо лучше понять условия, при которых создание и содержание партий являются для диктаторов более доступным и эффективным средством по сравнению со всеми другими стратегиями, включая управление через персональные или родственные связи.
Исследование условий, способствующих формированию однопартийных режимов, возможно, позволит также решить актуальную для современного анализа однопартийных режимов проблему эндогенности. Из эмпирической констатации связи между возникновением однопартийных режимов и повышением шансов автократий на выживание вовсе не следует, что существование партий усиливает стабильность режимов. Если однопартийные режимы чаще появляются в стабильных автократиях, то вполне может быть, что связь между их установлением и повышением шансов диктатора на выживание объясняется по большей части самим первоначальным выбором.
Если так, то когда установление однопартийных режимов более вероятно? После крушения демократии или после падения другого типа автократии? Чтобы вникнуть в суть вопроса, была создана матрица, оценивающая вероятность тех или иных транзитов для 169 стран в период с 1950 по 2006 г. (см. табл. 1). Критериями для оценки выступили, во-первых, степень вероятности перехода от одного типа режима к другому за определенный отрезок времени, а во-вторых, понимание такой вероятности как обусловливающей в течение 50 лет марковский процесс 4 перехода от одного режима к другому. Элементы матрицы представляют собой процентные доли режимов одного типа (строки), которые на протяжении половины столетия трансформировались в режимы другого типа (столбцы).
4
Марковский процесс – случайный процесс, эволюция которого после любого заданного временного параметра не зависит от предшествовавшей эволюции, при условии, что значение процесса в этот момент было зафиксировано («будущее» процесса не зависит от «прошлого» при известном «настоящем»). Так называемое «марковское свойство», определяющее «марковский процесс», названо в честь сформулировавшего его А. Маркова – см. примечание выше. – Прим. ред.
Таблица 1
Матрица оценки транзитов политических режимов, 1950–2006 гг.
Число наблюдений для каждой категории указано под процентными долями. Таблица 2 содержит те же цифры, но касается только перехода к однопартийному режиму, уточняя, какую долю в общем числе случаев занимал переход от каждого определенного типа режима. Обе таблицы учитывают тот факт, что один тип режима может трансформироваться в другой, затем в третий, а в конце концов, и в четвертый тип режима.
Таблицы 1 и 2 показывают, что однопартийные системы не возникают из какого-то одного типа режима. Напротив, они предполагают четыре наиболее распространенных пути к их установлению. Мы предполагаем, что каждый из этих путей приводит к различным комбинациям «нисходящих» и «восходящих» факторов и зависит от того, как эти факторы взаимодействуют с расстановкой сил в мире и с изменением международной ситуации.
Таблица 2
Транзиты к однопартийному режиму
Первый путь – переход к однопартийности от милитаристского режима: 33,33% режимов с доминирующей партией и 23,33% режимов с единственной партией, основанных с 1950 по 2006 г., родились из военных диктатур. Этот способ появления однопартийных диктатур в большинстве случаев инициируется сверху. Данная логика согласуется с гипотезой Барбары Геддес [Geddes, 2008] о том, что правители-милитаристы часто создают партии для мобилизации масс, с тем чтобы компенсировать угрозу своим позициям со стороны других военных. Тот факт, что однопартийные режимы часто появляются в результате стратегического решения диктаторов, также согласуется с гипотезой Смита [Smith, 2005] и Пшеворского – Ганди [Przeworski, Gandhi, 2006], согласно которой автократы прибегают к созданию партий, когда им необходимо противостоять сильной оппозиции. Переход от милитаристской (или, шире, персоналистской) диктатуры к партийному режиму понимается как путь уступок оппозиции с целью минимизировать угрозы для правителя.