Чтение онлайн

– Что ты хочешь сказать, горный козел?
– несостоявшаяся невеста еще пыталась изобразить королевское достоинство. Получалось плохо. Наверняка ей вспомнилось, как жених насиловал рабыню. Стоило представить, что миг спустя и ее так же... Возможно, прямо на несостоявшемся брачном ложе...
– Да по какому праву...

– По праву меча, - усмехнулся кетадрин.
– По праву меча ты являешься лишь рабыней любого из моих людей. И, клянусь Повелителем Снегов, ты заставишь насладиться сперва меня, а потом их всех. И если хоть кто-то мне пожалуется на твою холодность... А это крысиное дерьмо, - указал кетадрин на окровавленное тело жениха.
– Посмотрит, как надо любить женщин.

Тут Эвинна с ужасом заметила, что герцог еще жив. Стрела пробила легкое, из раны выходили кровавые пузыри, кровь сочилась и изо рта. Лицо перекосила жуткая, запредельная боль. Но в затуманенных мукой глазах плескалась неизбывная ненависть. Сейчас он не мог пошевелить и пальцем, оставалось лишь смотреть, как насилуют ту, кто была рождена для него. Может быть, ему тоже вспомнилась Эвинна. А может быть, боль уже выжгла все воспоминания, сохранив только ненависть.

Кетадринские дружинники заломили руки новоиспеченной вдовы, их вождь не спеша провел пальцем по обнаженным ягодицам. Принцесса попробовала вырваться, но здоровенный дружинник зажал голову ногами, и, как Эвинне час назад, ей оставалось лишь орать. Юркнув под стол и замерев, Эвинна смотрела на позор и страдания своей мучительницы. Сейчас та была не жестокой, ненавистной госпожой, а беззащитной девушкой, пережившей ту же боль и унижение. Нет, хуже. По крайней мере герцог овладел Эвинной сразу, грубо и яростно, а этот... То прижмется передком (штаны заметно оттопырились - кетадрин действительно ее хотел) к бедру, то скользнет по матовым полушариям ягодиц ладонью, а то вдруг резко проникнет в нее пальцами.

По лицу принцессы катились слезы, но никто во всем мире не мог остановить надругательство. Беррад ван Вест по прозвищу Наездник одним движением расстегнул ремень из ячьей кожи, штаны спали. Та же самая штука, что и у герцога - даже, пожалуй, побольше - вонзилась в новоявленную вдову, замужество которой не продлилось и часа. Отчаянный крик, утробный какой-то вой - и удовлетворенное пыхтение Беррада. Все происходило на глазах гогочущих кетадринов, былых жениховых дружинников, которых, оказывается, уже скрутили и теперь били смертным боем. Прислугу и рабынь оттеснили в сторону. Их не били, их не пытались оседлать прямо посреди залы. Понятное дело: до них дойдет черед, когда вволю натешатся со злейшими врагами. Не пытались разбежаться и рабы. По большей части, заметила Эвинна, они едва скрывали радость. Сейчас избивавшая их гадина получит за все - и сразу.

Кетадрин овладел Хиддой со спины, навалившись на нее, как кобель на суку. Грубо, яростно, грязно, стремясь не столько сам получить удовольствие, сколько унизить ее, оскорбить и опозорить. Принцесса забилась в сильных руках, изо рта вырвался звериный, полный боли, ненависти и стыда вой. Сейчас, на глазах у всех, ее не просто мучили, но и лишали честного имени, достоинства, данных по праву рождения привилегий: не найдется в Фодирской земле ни одного князя, который бы позарился на женщину, утратившую свою честь, и тут уж не играло роли, по своей ли воле. В казавшиеся веками минуты, когда кетадрин бесстыдно делал свое дело, принцесса перестала быть принцессой. Даже для своего рода она превратилась в ничтожную рабыню, с которой допустимо обращаться как угодно.

Эвинна зажмурилась. Казалось, не будет конца тяжелому пыхтению кетадрина, истерическим рыданиям Хидды, шуршанию штанов захватчика. А сколенке казалось, что это она - растрепанная, непристойно оголенная, вертящаяся в цепких руках северянина - стала всеобщим посмешищем, и это в ее нутро забивают огромный, раскаленный от желания кол...

С удовлетворенным вздохом горец кончил. Между ног опозоренной принцессы пополам с кровью закапало что-то вязкое, белое. Горец долго мотался по горам, без женщин, и теперь получал невыразимое наслаждение. Теперь ее никто не держал, но что-то мешало ей разогнуться. Так и стояла с раздвинутыми ногами и сизой, влажно блестящей впадиной между ними. Выставив на всеобщее обозрение то, что еще недавно скрывала. "Сожги то, чему поклонялся, поклонись тому, что сжигал..." Оголи то, что было одето...

– А сучка собой ничего, - провозгласил кетадрин.
– Воины, отныне она ваша. Только сначала кончайте всех лишних! В живых оставить лишь женщин, чтобы не скучать на обратном пути, остальных перерезать! Золото, украшения, оружие собрать и приготовить к вывозу. Что нельзя вывезти - уничтожить, замок сжечь! Женщины и пиво, если останется время до рассвета - ваши. Что приуныли? На каждом привале их драть будете, а наш вересковый мед не сравнить с их пивом! Все, исполнять!

Зал наполнился жуткими воплями, мольбами и проклятьями. Вот теперь фодиры пожалели, что бросили оружие к ногам врага - но было поздно. Кто-то из дружинников бросался на старых врагов с кулаками против мечей и копий. Кто-то кидал в них факела, кубки, серебряные ложки... Закованным в железо горцам было ни жарко, ни холодно, зато их мечи и копья разили, не зная устали. Хуже было тем, кто предпочел не драться, а молить о пощаде: их убивали медленно и с наслаждением, буквально резали на куски. Пол в разгромленном пиршественном зале окрасился кровью. От неосторожно брошенного факела огонь побежал по гобеленам, пышным балдахинам, роскошной скатерти, загудел, забесновался на стенах, наполняя воздух жаром и едкой гарью, осыпая головы горячим пеплом, искрами и углями. Пламя легко охватило пересохшие стропила из драгоценного у фодиров, но вполне доступного кетадринам леса, оно уже гудело над головами, затевая собственный, долго откладывавшийся пир.

– Уходим!
– скомандовал Беррад.
– Выводите девок!

На женщин - и бывших невольниц, и бывших хозяек - обрушилась грязная брань и пинки. Впрочем, и без понуканий они с воплями устремились к выходу. Только оскверненная, втоптанная в грязь принцесса хотела броситься в пламя, но Беррад лично ухватил ее за косу и, несколько раз ударив ногами по ребрам, выволок наружу. "Эта свинья останется живой, а я умру?
– вдруг подумала Эвинна.
– Ну нет!" Взвизгнув, Эвинна пронеслась сквозь жаркий смрад пожарища и вклинилась в толпу рабынь. Жестокая затрещина от кетадрина - но тем все и ограничилось. Горец позволил ей жить - разумеется, лишь в качестве рабыни и подстилки на ночь. Лучше козы, но хуже жены или хотя бы наложницы. Снег обжег босые ноги холодом, как миг назад тлеющий пол - жаром.

– Что, рабыня, холодно ножкам?
– глумливо поинтересовался молодой кетадрин с окровавленным копьем.
– Отморозишь ноги - скинем с обрыва, калеки и недотроги тут ни к чему. Видишь трупы? Подбери башмаки по ноге. Быстрее, а то как дам!

Эвинне идти к трупам вовсе не хотелось. Да что там не хотелось - она отчаянно боялась мертвецов, вповалку лежащих последи двора. Седовласые старцы и старухи, мужчины в расцвете сил, ребятня чуть младше ее и вовсе младенцы. И ведь многие убиты не сразу... Эвинну вырвало. Даже Тьерри такого не творил! Шакалы, да что ж они делают! В нос рвался запах свежей крови и паленого мяса - кричащих младенцев подцепляли копьями и швыряли в пламя. А в голове снова и снова звучали крики принцессы Хидды: ее наверняка не оставили в покое, и если на рабыню-сколенку никто не обращает внимания, то уж бывшую принцессу каждый готов унизить и оскорбить. Сейчас, наверное, намотав роскошную косу на руку, какой-нибудь дикарь с гор забавляется с недавней хозяйкой замка. Теперь Эвинне было ее жалко до слез.

Девушка осторожно подошла к смердящей свежей кровью куче тряпья.

...Пламя над старинной крепостью все разгоралось, треск пламени заглушал крики умирающих и истязаемых. Временами и пьяный хохот победителей.

Одним из многих трофеев победителей оказалась огромная, толстая цепь с прикрепленными к ней кандалами - ее как раз хватило, чтобы сковать всех пленниц. Кетадрины потешались, мол, фодиры заготовили кандалы для самих себя. И безжалостно гнали живые трофеи на северо-восток, в родные горы. Отдохнуть можно было лишь на привалах, и то... на привалах всем без исключения приходилось исполнять любой каприз дружинников, любое, даже самое постыдное желание. Хуже всего приходилось, конечно, Хидде: Беррад и правда оказался отменным "наездником", безжалостным и выносливым. Его не трогали ни стоны, ни мольбы, а вот плеть частенько награждала Хидду новыми отметинами.

– Не растягиваться, сучки!
– злобный окрик смертельно уставшего, замерзшего горца, свист плети, отчаянный вскрик очередной жертвы. Эвинна была в голове колонны, и то втянула голову в плечи и припустила быстрее: с жестокостью кетадринских надсмотрщиков она познакомилась одной из первых. Наверное, они были злее баркнеев, фодиров и алков вместе взятых. Горцы, у которых слабые и добрые просто не выживают. Что с них возьмешь.
– Отстающие считаются баранами!

Дружинник не шутил. Вновь Эвинне доводилось видеть, как, ослабев от голода и побоев, женщины из крепости бессильно опускались в снег. Замыкающий колонну воин опускался над ними, взблескивал нож, брызгала на дымящийся снег багровая струя. В последней судороге трепетали и замирали ободранные, почерневшие от грязи и холода ноги. Человека резать, в сущности, не сложнее, чем овцу. Была бы сноровка и решимость. Ну и, конечно, на совесть заточенный нож.

– Когда уже привал?
– стонала, изо всех сил пытаясь не отстать, какая-то девица в замызганной юбке. Пробившись сквозь пелену безразличия, в памяти всплыло имя. Справедливый Стиглон, неужели это принцесса Хидда?
– Я больше не могу... Меня зарежут, да?

В голосе некогда гордой и надменной принцессы слышался ужас. Даже теперь, когда жизнь превратилась в ледяной ад, Хидда боялась смерти. Эвинне было уже все равно, но сквозь безразличие проступила жалость. Какой бы ни была принцесса, а такого она не заслужила. Не осознавая, что делает, Эвинна ухватила руку принцессы, их пальцы сплелись, словно соединяя девушек нерасторжимыми узами.