Чтение онлайн

– Жертвенный дым поднялся к вершинам - значит, жертва угодна Повелителю Снегов, - громко произнес храмовый служка, ведший отдельную службу для рабов и бедняков.
– Возрадуемся же, ибо он принесет нам удачу. Пусть скромную, маленькую - но и она является милостью, даруемой не всем. Боги лучше знают, кто из нас больше заслужил милостей.

"А ведь Нэтак наверняка пожирает плоды сколенской земли и радуется жизни. Неужели он угоднее богам, чем мать или я?" - подумала Эвинна. Сказать вслух побоялась: плетка сына Вейфеля била еще больнее, чем у принцессы Хидды. Как же он избил ее тогда, в самом начале! Если б не забота Хидды, которую так изменила беда... А потом беда случилась с самой Хиддой. И какая беда. И это тоже Боги придумали?

Эвинна стояла на площадке перед храмом и молилась. На Сэрхирге ничего хуже рабства с женщиной случится не может, чего-то бояться в жизни уже глупо. А не попросить ли... С ней столько раз проделывали это и Моррест, и его родня, и все остальные. Честь свободной женщины защищают закон и все мужчины рода. Честь рабыни не защитит никто. Чтобы не рождались каждый раз младенцы, от которых одни расходы, и ни капли пользы, каждой рабыне дают особое, воняющее то ли тухлой рыбой, то ли еще какой-то гадостью, зелье, что готовят из высокогорных трав. Хочешь - не хочешь, а если ты рабыня или шлюха - пей.

Эвинне доводилось присматривать за детьми Морреста, она легко находила с сорванцами общий язык и - сколько бы гнева не скопилось в исстрадавшемся сердце - на детей эта ненависть не распространялась. Надо же, а ведь еще три года назад она и не представляла, откуда они берутся. Теперь... Может быть, пришел возраст, а может, в душе давно копились боль и ярость. Сейчас ей больше всего хотелось, чтобы среди таких детишек были и ее дети, и чтобы никто не посмел попрекнуть их происхождением. "Ты отнял у меня семью, дом, свободу, - мысленно обратилась она к божеству.
– Тебе виднее. Но почему ты лишаешь меня того, что доступно каждой женщине? Если ты хочешь проверить меня на прочность, подскажи, что мне надо сделать, и я это сделаю. Даже если потом заплачу самую большую цену".

Бог не ответил: не грохнул гром посреди ясного неба, не померкло на миг солнце, не случилось ничего такого, что люди обычно истолковывают как знамение. Как и прежде, бог оставался молчалив и недоступен, прячась за стенами храма. Может быть, что-то и случилось, но Эвинна была слишком молода и неопытна, чтобы понять. "Не хочешь говорить с презренной рабыней? В таком случае и мне не о чем говорить с Тобой". Девушка криво усмехнулась - и, не дождавшись конца службы, выскользнула из толпы. Она не знала, откуда появилось это новое чувство, но в ней крепла уверенность, что она поступает правильно. Только было боязно: не поняли бы кетадрины и сам Моррест. Придумают ведь такое, отчего участь Хидды счастьем покажется.

Кетадрины спокойно относились к тому, что кто-то уходит до конца службы или вовсе не приходит. Простой человек не стремится встретиться с князем, если ему не о чем говорить. А зачем понапрасну беспокоить бога? Что, у Него мало других дел? Эвинну никто не остановил, когда она, протиснувшись сквозь потную толпу, отправилась посмотреть на праздник. На самом деле, конечно, рабы на празднике не веселились, а прислуживали свободным кетадринам, но даже так успевали перехватить что-нибудь вкусненькое, поглазеть на хороводы, послушать песни сказителей. Едва взглянув туда, где гремели барабаны и извивались танцовщицы, она почувствовала, как что-то обожгло плечи. Отшатнулась и увидела стоящего за спиной, красного от выпитого и от ярости, Морреста.

– Что, свинья, свободной себя возомнила?!

Моррест не знал, как ее зовут. Слишком много чести для ничтожной рабыни, подстилки на ночь и сосуда для лишнего семени кетадринских мужчин. Собственно, он прав: рабыне не положено веселиться на празднике свободных людей, ее долг - прислуживать им во время пира, а если скажут, нагибаться и задирать юбку.

Моррет будто прочел ее мысли.

– Вот деньги. Что останется, вернешь до последнего гроша. Принеси мне в покои вина, а потом я тебя использую. Живее, пока снова плетки не отведала!

Эвинна побежала по пыльной дороге, уступая дорогу свободным и бесцеремонно расталкивая таких же, как она. Никто не обижался, праздник есть праздник - как не обижалась и она, когда пару раз толкнули ее. Лишь бы дали донести кувшин с брагой, чтобы хозяин не избил. А пока она налегке, пусть толкают.

Праздник был в разгаре. Где-то пели про невесту, случайно перепутавшую жениха с его братом и проведшего с ним брачную ночь. Казалось, хохот слушателей стронет с гор лавину... Где-то - просто гремела музыка и танцоры неслись вскачь по пыльной площадке. Эвинна даже не смотрела в их сторону. Праздник - для свободных.

– Принесла? Нагибайся.

Эвинна повиновалась. Почти безразлично, будто она была бесчувственной куклой, Моррест нащупал пальцами заветное отверстие, нацелил член и точным движением вошел. Эвинна стояла спокойно, она уже к такому привыкла, и даже похабные шуточки хозяйской родни больше не трогали. Она ждала, пока Моррест натешится, а выпитое ударит в голову. Когда господин заснет, можно будет хоть издали посмотреть на праздник. Но тут из-за приоткрытых ставень снова зазвенели струны - яростно, требовательно, гордо и горько. Эвинна узнала мелодию и вздрогнула: эту песню она уже слышала.

Давно.

До всего этого кошмара.

В деревне беглых.

То была колыбельная Фольвед. Только слова оказались совсем другие, и пели по-кетадрински - будто ответ на колыбельную матери.

Движения жреца все ускорялись, потом он устало отпихнул Эвинну. Вина мне принеси.

– Слышала, сколенка? Это о нашем герое поется, о князе Костуте!

– Какой же он герой? Мне Хидда рассказывала...

– Хидда врет, как врут все фодиры. Хоть ты и ничтожная рабыня, я расскажу тебе правду. Они говорят, что в те времена, которые предшествовали нынешнему немирью, фодиры были друзьями баркнеев, а кетадрины - врагами. Сложно сказать, так ли это на самом деле, возможно, и не так. Правда и то, что к принцессе Флавейн, которую обычно по-сколенски именуют Флавинной, одновременно сватались наш князь Костут и фодир Фаддар. Но ты, наверное, слышала, что ее отец предпочел фодира. А вот это вранье: Фаддар был вторым сыном мелкого князька, а поскольку они не делят свои земли между всеми сыновьями, этот Фаддар, по сути, был простым бандитом с большой дороги, и никакого княжества у него быть не могло. А Костут был королевского рода, он представлял династию, более древнюю, чем Харваниды. Да о них никто тогда и не слышал. И его титул не был пустым звуком. Сама понимаешь, кого мог предпочесть клан невесты. Но и с ней не все так просто. Вначале она и правда принимала сватов Фаддара, но потом, узнав, кто есть кто, приняла сторону Костута. Она с радостью за него пошла. Теперь ей нужно было овладеть его золотом, но для этого следовало что-то сделать с супругом. Для этого она и использовала фодира. То есть ей казалось, что она его использовала, на самом деле хитрый бандит крутил ей, как кобель хвостом. По ее приглашению Фаддар явился в Кетадринию. Бандит подкараулил Костута на горном перевале. Костут и его дружина, попав в ловушку, погибли, и Флавейн торжествовала победу. Но она ошиблась: фодир вовсе не за тем напал на Костута, чтобы стать игрушкой в руках вдовы. Он обвинил ее в неверности и зарубил прямо на брачном ложе. А на обратном пути его банду перехватил оставшийся в живых сын Костута Кирит, и, в свою очередь, по закону стал кровником старшего брата Фаддара... Как видишь, фодиры все перевернули с ног на голову, выставив нашего героя Костута гнусным убийцей и истязателем...

Хронист продолжал говорить, рассказывая, как изощренно врут фодиры, стараясь всю ответственность за многовековую войну свалить на кетадринов. Эвинна поймала себя на мысли, что ни та, ни другая история наверняка не соответствуют правде, по крайней мере, не включают в себя всю правду. "Это что же получается, каждый может рассказать о прошлом, как вздумается, и его невозможно будет опровергнуть?" Все очевидцы событий давно умерли, подтвердить или опровергнуть сказанное Моррестом - некому. Говорить, что все вранье, ссылаясь в доказательство на слова Хидды? А кто сказал, что ее слова - правда? И наоборот... И ведь оба убеждены, что говорят святую истину, так что не назовешь их и лжецами. Что же получается, у каждого своя правда? Но не значит ли это, что и Амори по-своему прав?