Чтение онлайн

Я — цвет шалфея, зеленый с оттенками яростно-красного и уныло-коричневого.

— Ты долго умывался, — комментирует, Грета через минуту. Она включает биде, затем вытирается туалетной бумагой, прежде чем встать рядом со мной у раковины. Секунду она пристально смотрит на меня, затем отталкивает бедром в сторону и моет руки.

— И что? — я ворчу. Я пристально смотрю на нее в зеркало, ненавидя то, какой рассеянной она себя ведет. Я бы поспорил на деньги, что это сделано намеренно. Как грубо.

— И что? — она фыркает и качает головой, глядя на меня в ответ, по-прежнему невозмутимо. — У тебя совершенно раздраженное лицо. Это нехорошо.

— Мне все равно, — если бы у меня был слюнявчик и бинки, я был бы самым высоким ребенком в мире.

Она пренебрежительно машет рукой.

— Отлично. Продолжай капризничать. Посмотрим, будет ли мне до этого дело.

— Ты этого не делаешь, — огрызаюсь я. В этом-то и проблема. Ее не волнует, что другой парень видел ее практически полуголой или что парню удалось поцеловать ее и поиграть с ней в Катану.

Я серьезен. Как она могла? Как она могла вот так взять мое сердце и разбить его вдребезги? Катана? Моя игра? С этим придурком? Если бы мир поглотил меня целиком прямо сейчас, я бы поблагодарил его за сладостное облегчение.

Грета поворачивается, чтобы посмотреть на меня, поднимая руки вверх, пока вода стекает по ее рукам. Она окидывает меня спокойным взглядом, прежде чем схватить полотенце, которым я вытирал лицо.

— Отис, — спокойно говорит она. — Ты не можешь так себя вести.

— Например, как?

— Вот так. Это сбивает с толку, — она останавливается, безымянная эмоция искажает ее красивое лицо.

Мое сердце подскакивает к горлу, готовое задушить ее моими новообретенными чувствами.

Но она не дает мне такой возможности.

— Серьезно, прекрати. Ты не можешь испытывать такую ревность.

— Что значит «такую ревность»? — я упрямо подталкиваю.

Она хлопает ладонью по стойке и выпячивает бедро, выражение ее лица суровое.

— Как у парня.

Как будто мне нужно было еще одно напоминание о том, что это не так.

Примерно через десять минут, может быть меньше, я собираюсь выйти через эту парадную дверь, точно так же, как это сделал Джеймс. Единственная разница между нами двумя в том, что он трахал ее раньше, а я трахаю ее сейчас. За исключением того, что я гордое дерьмо — Морган насквозь.

— Таким, каким был Джеймс? — по общему признанию, это не самое лучшее, что можно было сказать.

— Лучше он, чем ты, — огрызается она.

Теперь я сделал это. Я разозлил ее.

— Вопреки тому, что тебе могут внушить ромкомы, ревность чертовски уродлива. И ты сейчас очень похож на Франкенштейна.

Ладно, я этого не заслужил.

— Ты имеешь в виду монстра Франкенштейна. Франкенштейн был ученым, который создал его, гением. И если это так, то я самый горячий монстр на свете!

— Все еще монстр, ты, безмозглый ублюдок.

Я не слишком доброжелательно отношусь к оскорблению, и вот тогда мы приступаем к делу.

Грета, называет меня говнюком, я называю ее хорошеньким, пустоголовым куском задницы. Она говорит, что я веду себя как неандерталец, и я спрашиваю ее, откуда она знает такое громкое слово, если она с трудом умеет умножать.

Как раз в тот момент, когда она называет меня изрубленным платаном с волосатыми ареолами, я как бы просто теряю самообладание и вместо того, чтобы ответить, целую ее. Меня так сильно заводят ее оскорбления, что это даже не смешно. Даже самый терпимый психотерапевт поднял бы бровь, узнав, насколько я мазохист.

Это варварство, то, как я набрасываюсь на нее, пока мы в разгаре драки, но это эффективно. Наш гнев превращается в страсть, и вскоре она снимает рубашку, а мое полотенце падает, и мы начинаем второй раунд у стены ванной. Это грязнее, чем секс, который у нас был за кухонным столом, и я на самом деле горжусь тем, как быстро мой член встает по стойке смирно, и еще больше горжусь тем, как долго я держусь. Она уже кончила один раз к тому времени, когда умоляет меня наполнить ее во второй раз, ее влагалище такое желанное и влажное.

Я отвечаю круговыми движениями на ее клиторе.

— Ты, еще этого не заслужила, шлюха, — говорю я, что подпитывает ее второй оргазм.

Она скулит, умоляя меня остановиться. Она чувствительна. Сначала я замедляюсь, ловя ее на слово, но она быстро исправляет ход моих мыслей, пиная меня пятками в спину. Именно тогда я вспоминаю, что «остановиться» между нами не означает остановиться. Это просто ее способ выразить то, что она чувствует. «Папайя» — это то, что означает «остановиться», и пока она не произнесет — это слово, я собираюсь продолжать трахать ее.

К тому времени, как я заканчиваю, весь мой гнев проходит, сменяясь отчаянием. Грета мяукающая и ручная дружелюбно реагирует на все, что я хочу ей дать. Когда я прижимаюсь носом к ее шее, она отвечает легким толчком головы, устраивая меня поудобнее. Когда я целую ее ключицу, она покачивает бедрами, погружая меня глубже. И когда я беззвучно шепчу ей в щеку слова:

— Я люблю тебя, — клянусь, я чувствую, как ее сердце замирает.

Я вытерпел всю тяжесть своей кульминации, и из уголка моего глаза вытекла настоящая слеза, ее четвертый и последний, который разбился об нее, когда я отпустил. Мое тело дрожит и покалывает, и я на минуту немею, прижимая нас обоих к стене.

— Четыре оргазма из-за ревности? — она тяжело дышит, проводя рукой по моим волосам.

— Черт. Я должна пригласить Джеймса на секс втроем и раскрыть твой реальный потенциал

— Сделай это и посмотри, что получится, — хриплю я, изо всех сил стараясь звучать угрожающе, но вместо этого звучу, как обезвоженная жаба.

— О, поверь мне. Я так и сделаю, — она улыбается и наклоняет голову, чтобы поцеловать меня в нос.

* * *

В тот вечер Грета, позволяет мне приготовить ей ужин, и прямо перед моим уходом она предлагает мне переночевать у нее. Не потому, что мы оба устали. Не потому, что она мне должна. Грета, позволяет мне переночевать по причине, которую я собираюсь хранить запертой в своем сердце, просто на время, боясь, что, сказав это, мы можем сглазить то, чем могли бы быть.