Чтение онлайн

И Отис, и Родни покидают меня, ни один из них не обращает на меня внимания, уходя. Это приводит меня в ярость, и я оглядываю комнату, стесняясь демонстрации Отиса, изо всех сил сдерживая вспышку гнева.

Я разрываюсь между тем, чтобы запихнуть Отиса в ближайшую комнату и трахать его до тех пор, пока напряжение, сковывающее мое тело, не рассеется, или накричать на него за то, что он заставляет меня чувствовать… что угодно, только не пустоту.

* * *

Я не могу достаточно быстро покинуть дом своих родителей. Как раз в тот момент, когда последняя группа гостей прощается и выходит за дверь, я следую за ней, несмотря на настояния моей матери остаться на ночь. Клянусь, если мне придется смотреть в эти печальные глаза еще секунду, я воспламенюсь. Мучительная унылость в них могла бы превратить саму Медузу в камень.

Элиза и Джеймс уже ушли, но прислали мне сообщение, спрашивая, не хочу ли я составить компанию вечером, вероятно, боясь, что в одиночестве я сделаю какую-нибудь глупость, например, куплю пачку сигарет и выкурю всю. Чувствуя легкое беспокойство, я проверяю их местоположение, чтобы убедиться, что они не пришли ко мне заранее.

Нет, они в «Dairy Queen».

Дорога до моей квартиры проходит тихо. Мне следовало включить какую-нибудь музыку или самодовольный подкаст об исцелении и поиске себя, черт возьми, даже эротическая аудиокнига подошла бы, чтобы заглушить меланхолические мысли, пытающиеся вырваться на поверхность. Но я этого не делаю. Я эмоциональный мазохист, слон, готовый терроризировать жителей деревни.

По иронии судьбы, воспоминания, которые выходят на первый план, те, которые я вызываю в самые печальные моменты, являются счастливыми. Еще более иронично то, что, в отличие от грустных, счастливые воспоминания оставляют после себя более острый привкус печали, из-за чего улыбаться без боли становится невозможным.

Воспоминания случайны, но схема проста: все они — случаи, когда Джулиан смеялся. Как в тот раз, когда мы поехали на то летнее озеро, и Джулиан научил меня делать сальто с качелей. Или, когда он только учился водить, мы украли папин винтажный «Мустанг» с откидным верхом и отправились на нем кататься в два часа ночи. Или, когда на его выпускном балу его короновали королем выпускного бала и попросили выбрать девушку для танца, а он выбрал меня вместо своей настоящей пары, так как моя заболела и не смогла прийти.

Я сияю так сильно, что у меня болят щеки, но счастливые воспоминания также уступают место боли. Когда я закрываю глаза, я вижу его поблекший образ, глупую ухмылку, которая появлялась на его лице, когда он забивал тачдаун или делал хороший пас, или глупый танец, который он исполнял, когда его товарищ по команде перехватывал мяч. В моих воспоминаниях Джулиан существует только в состоянии полного счастья. Даже если я знаю, что это не так, я сохраняю его таким, неспособная представлять его в каком-либо другом настроение.

Мне еще больнее, когда я открываю глаза, потому что его там нет, и никогда не будет. Я скучаю по нему, и я ненавижу это. Никакая тоска или принятие желаемого за действительность никогда не вернут его обратно.

Самое худшее — это тратить себя на эти эмоции, чтобы они ничего не дали взамен. По крайней мере, боль поддерживает в нем жизнь, пусть даже только в моих воспоминаниях.

* * *

Когда я приезжаю домой, я не сразу выхожу из машины. На самом деле, я даже не паркуюсь. Увеличивается искушение. Заправочная станция находится не слишком далеко от дома. Что плохого в том, чтобы взять пачку и раскуривать ее в течение двух часов, до конца дня? Это не считается обрушением, если мне это действительно очень нужно? Это говорит не моя зависимость, я рационализирую. Это моя потребность в самосохранении. И когда я переборю это, я больше не сделаю этого.

Я спорю сама с собой несколько минут, сидя, одна рука на руле, другая на рычаге переключения передач. Однако, как раз в тот момент, когда я собираюсь сдаться и дать задний ход, раздается стук в мое окно. Я вскрикиваю от удивления, прижимая руку к груди, когда поворачиваюсь, чтобы посмотреть на преступника.

— Отис, какого хрена? — рявкаю я, чувствуя, как мое лицо искажается от ярости. Я все еще заперта в машине, и он жестом велит мне опустить окно. — Ты напугал меня до чертиков, — восклицаю я. — Что ты здесь делаешь? Ты пытаешься извиниться за то, что был таким ревнивым ослом? Я понимаю, что ты, возможно, хочешь от этого чего-то большего, Морган, но я выразилась совершенно ясно, и если ты не можешь…

Отис размахивает чем-то зеленым и красным прямо над оконной рамой, прерывая мой монолог. Я не успеваю толком разглядеть это, как он наклоняет голову в мою машину и хватает меня за лицо, заставляя замолчать.

Этот поцелуй не похож ни на один, что мы разделяли раньше. Трудно описать, почему. Техника та же самая. Нет ничего особенного в том, как мы двигаемся. Это знакомый танец с нашими языками, наши губы открываются и закрываются, сосут, рисуют узоры. Даже то, как он прокладывает себе путь внутрь, колеблясь между страстью и дразнящим движениями, то же самое, звуки наших влажных поцелуев тоже те же.

Но это другое, интенсивность другая. Его дыхание становится тяжелее, горячее, когда мы отрываемся друг от друга на самые короткие секунды, чтобы перестроиться. Он посасывает мою нижнюю губу, задерживая ее слишком долго, как будто никогда не хочет отпускать. Я даже не думаю, что хочу этого, не тогда, когда он вот так прижимается к моему лицу, заставляя меня чувствовать, что все в порядке.

Он играет с моим ожерельем, затем скользит под мой полупрозрачный шарф, чтобы коснуться моей ключицы. Скользкий материал спадает с одного плеча. Отис проводит по коже мозолистыми подушечками пальцев, и я выгибаюсь навстречу его прикосновениям, желая разрушить барьеры между нами.

Даже я веду себя немного не так. Мои руки чешутся потрогать его. Они перемещаются, чтобы запутаться в его волосах и ласкать толстые мышцы его мускулистой шеи. Моя ладонь прижимается к его пульсу. Оно бешено колотится, но с ним все в порядке, об этом свидетельствует его тихое ворчание.

Он — ад, пылающий огнем, таким чистым и расплавленным.

Он — промежуточная точка на моем пути, и я наслаждаюсь чудесами и ужасами, которые он готов мне показать, подарить мне, прежде чем я буду сожжена его существованием и уйду. Я напугана, это неприятное чувство дежавю всепоглощающе.

Внезапно я остаюсь равнодушной к его отступлению. Меня пробирает дрожь, как от отсутствия его прикосновений, так и от морозного воздуха, врывающегося в машину.

Отис бросает что-то мне на колени, и я опускаю взгляд, чтобы услышать, как он говорит:

— Вот твой настоящий поцелуй под омелой.

Когда я снова смотрю на него, он потирает большим пальцем губу и смотрит на меня так, словно хочет сказать что-то опасное, но просто не знает, как.

В конце концов, его глаза остывают, когда он снова становится тихим и сговорчивым.

— Мне не нужны отношения.

— Хорошо.

— Мне просто нужно… Я хочу тебя, Грета. Каким бы я ни был, я буду тем мужчиной для тебя. Всякий раз, когда ты захочешь меня, я найду время. И если это означает, что мы просто трахаемся, то пусть будет так. Но что бы мы ни делали прямо сейчас… — он смотрит вдаль.

Я задерживаю дыхание, и когда он смотрит на меня в ответ, я действительно чувствую, что у меня что-то отняли. Мое дыхание? Нет, что-то более глубокое.

— Я думаю, это чего-то стоит.