Помощница по ошибке
Шрифт:
— Ну что? — спросил он, не поднимая головы.
— Поехали домой, — коротко бросила Елена.
Владимир удивлённо поднял брови, но спорить не стал. Обычно после таких моментов Елене требовалось срочно купить что-нибудь брендовое, чтобы «залечить душу». Машина тронулась.
Всю дорогу Елена молчала, глядя в окно на проплывающие огни. Мысли метались, как загнанные звери. Страх, злость, унижение — всё смешалось в коктейль, от которого тошнило.
Дома она прошла в спальню, не раздеваясь, села на кровать и уставилась в одну точку.
Вдруг она взяла в руки телефон и зашла в галерею. Фотография… Старая, ещё из прошлой жизни. Маленькая Агата, лет пяти, смеётся, обнимает её за шею. Елена тогда была ещё красивой, ещё молодой, ещё счастливой? Или только казалось?
Девочка на фото смотрела на неё доверчивыми глазами. Те же серые глаза, что и сейчас, только тогда в них не было той боли и отчуждения, которые она видела сегодня в холле.
И вдруг что-то кольнуло. Пустота. Не злость, не обида, не страх — а именно пустота. Ледяная, бесконечная пустота, от которой захотелось завыть.
«Что я сделала не так? — пронеслось в голове. — Почему она меня ненавидит? Я же мать...»
Но тут же другая мысль, привычная, как броня, встала на место:
«Она неблагодарная тварь. Я ей жизнь дала, а она... Нет, я не сдамся. Я добьюсь своего. Волин не скала, у него тоже есть слабые места. Я найду способ».
Елена отбросила фотографию, встала и подошла к окну.
За стеклом падал снег, белый, чистый, равнодушный. Где-то там, в этом городе, жила её дочь, которую она потеряла навсегда. Но признать это было страшнее любых угроз.
— Нет, — прошептала она, сжимая кулаки. —Я ещё покажу им всем.
Но в глубине души, там, куда она боялась заглядывать, уже поселился холод. Холод одиночества, от которого не спасали ни деньги, ни мужчины, ни вино.
Глава 19. После бури
POV Агата
Три дня после скандала в холле превратились в пытку, которую Агата никогда не забудет, сколько бы лет ни прошло.
Она приходила на работу раньше всех — ещё затемно, когда в офисе горело только дежурное освещение, а уборщицы сонно тащили швабры по пустым коридорам. В приёмной было тихо и безопасно. Она включала компьютер, разбирала почту, готовила документы к приходу Волина и старалась не думать о том, что ждёт её за дверью.
Уходила она позже всех. Когда часы показывали далеко за восемь, а коридоры пустели, Агата выскальзывала из офиса, как нашкодившая школьница, и бежала к метро, пряча лицо в воротник пальто. Ей казалось, что даже случайные прохожие смотрят на неё с осуждением, будто на лбу у неё написана самая животрепещущая сплетня с подачи матери: «Та самая, что пролезла через постель».
Она перестала ходить в столовую. Обедала в приёмной принесёнными из дома бутербродами, запивая их так нелюбимым ей сортом кофе Александра Сергеевича — теперь этот особый сорт вызывал помимо изжоги еще и горькие ассоциации. Даже в туалет она пробиралась, как партизанка, выбирая моменты, когда коридоры пустели в обед, и замирая при звуке чужих шагов.
Но сплетни всё равно доставали.
Они просачивались сквозь стены, сквозили в многозначительных взглядах, в шепоте за спиной, в том, как резко замолкали люди при её появлении. Агата слышала обрывки фраз, которые впивались в сердце острыми иглами:
«...она же из подвала, оператором была, серая мышь...»
«...мать при всех кричала, что она охотница за деньгами...»
«...точно спит с ним, иначе как бы она так высоко взлетела...»
«...вон как вырядилась, сразу видно, на чьи деньги...»
Она держалась. Работа помогала — Волин заваливал её задачами с утра до вечера, и это спасало. Когда пальцы летали по клавиатуре, когда мозг кипел над очередным отчётом, когда нужно было срочно найти информацию, согласовать встречу, подготовить документы — тогда сплетни отступали, затихали на заднем плане сознания. Агата с головой уходила в цифры, даты, имена, и это было единственным лекарством от постоянного чувства унижения.
Но вечерами, возвращаясь в домой, она ловила себя на мысли, что всё это бессмысленно. Что бы она ни делала, какие бы отчёты ни готовила, как бы блестяще ни переводила на переговорах — для большинства коллег она навсегда останется «той самой». И никакой красный диплом МГИМО, никакие пять языков и личные заслуги не перевесят ярлыка, который повесила на неё собственная мать.
В пятницу, на четвёртый день этого ада, Агата сидела за столом и тупо смотрела в монитор, не видя ни цифр, ни букв. В голове крутилась только одна мысль: «Может, уволиться? Написать заявление, собрать вещи и уйти. Найти другую работу бы не чувствовать этих взглядов каждый день. Но как же долг, перекупленный начальником, может, удастся с ним договориться?»
Она уже почти приняла решение, когда внутренний телефон на столе ожил резким звонком.
— Зайдите, — коротко сказал Волин, и в его голосе не было ничего, кроме привычной деловитости.
Агата вошла в кабинет, стараясь держать спину прямо, хотя внутри всё дрожало. Волин сидел за столом, но не смотрел в бумаги — ждал её, откинувшись на спинку кресла. В его позе чувствовалась какая-то новая, непривычная расслабленность, но глаза оставались внимательными, сканирующими.
— Садитесь, — кивнул он на стул.
Она села, приготовившись к худшему. Может, он решил, что её присутствие вредит репутации компании? Может, попросит уволиться по-хорошему, чтобы не раздувать скандал? В конце концов, он всегда ставил интересы дела выше личных симпатий. Но Александр Сергеевич удивил, начав резко:
— Я повторюсь, — сказал Волин, глядя ей прямо в глаза. — То, что сказала твоя мать — ложь. Я знаю, кто ты на самом деле. И мне плевать на сплетни.
Агата молчала, боясь дышать. В его голосе не было привычной ледяной официальности. Он говорил с ней как с равной — жёстко, но честно.
— Если ты уволишься, — продолжил он, и в его тоне впервые проскользнуло что-то очень личное, — она победит, они победят. Ты этого хочешь?
— Нет, — выдохнула Агата.
— Тогда работай. Докажи всем, что они ошибаются. — Он сделал паузу и добавил тише: — Ты умеешь. Я в тебя верю. Просто расправь плечи, держи спину прямо и не смотри ни на кого, наращивай броню!
Она смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло, которого она не испытывала уже много лет. Он не просто защищал её — он в неё верил. Не как начальник в подчинённую, а как... Как кто? Она боялась додумать эту мысль.
— Конечно, я останусь, — сказала она твёрдо. — Спасибо. Спасибо вам.
Волин кивнул, и в кабинете повисла пауза. Странная, напряжённая, но не тяжёлая. Агата поймала себя на том, что не хочет уходить. Хочет сидеть здесь, смотреть на него, чувствовать эту странную связь, которая возникла между ними за последние месяцы.