Чтение онлайн

Работы было много. Волин не давал спуску — подкидывал задачи одну сложнее другой, и Агата с удивлением понимала, что ей это нравится. Отчёты, которые нужно подготовить за час, переговоры, которые нужно организовать вчера, аналитика, требующая не просто знаний, а настоящей смекалки — она справлялась со всем. Иногда на пределе, иногда с недосыпом, но справлялась. И с каждым разом всё увереннее.

Между ними установилось то, что можно было назвать деловым уважением. Волин больше не смотрел на неё как на случайную находку — он смотрел как на человека, который может решить даже сложную задачу. Иногда, очень редко, в его взгляде мелькало что-то тёплое, но Агата предпочитала не придавать этому значения. Слишком хорошо усвоила: с такими, как он, нельзя строить иллюзий.

Первая зарплата на новой должности приятно удивила. Получив сумму, заметно превышающую всё, что она зарабатывала за последние годы, Агата первым делом вернула пятьдесят тысяч — те самые, что дала тётя Рая в тот страшный вечер, когда коллекторы прислали фото избитого отца. Она не потратила оттуда ни рубля, но держала их на всякий случай, так как боялась, что перекупленный долг окажется сном. Вечером она торжественно вручила их старушке вместе с тортиком из кондитерской, купленным на первую зарплату.

Рая сначала отнекивалась, махала руками, говорила, что это подарок, что Агата ей роднее всех. А потом расплакалась.

— Глупая, — всхлипывала она, вытирая глаза фартуком. — Оставила бы себе на чёрный день...

— Чёрный день кончился, тёть Рай, — улыбнулась Агата, обнимая её сухонькие плечи. — Теперь будет белый.

А на следующий день она вызвала мастеров. Потолоки в квартире Раи, в том числе тот — с этим жёлтым пятном от протечки, которое преследовало их все три года, что она тут жила — засверкал белизной. Рая ходила вокруг, задирала голову и качала головой:

— И зачем ты, дурочка, деньги тратишь? Я же привыкла уже, он мне даже нравился, такой особенный был...

— Это не деньги, тёть Рай, — Агата чмокнула её в морщинистую щёку. — Это благодарность. За всё.

И ещё — она купила себе два новых костюма. Не таких дорогих, как у тех девчонок с кастинга, но приличных, качественных. Один — тёмно-синий, другой — серый с тонкой полоской. И несколько блузок. И туфли, в которых не стыдно появиться на переговорах. Линзы теперь стали привычными — глаза не успевали уставать, а отражение в зеркале больше не пугало своей серостью.

Она вспоминала этот месяц, трясясь в празднично украшенном вагоне метро на пути в клинику, где лечился отец — сегодня наконец она увидит отца.

Клиника встретила её запахом чистоты и какой-то умиротворяющей тишиной. Агата шла по длинному коридору мимо закрытых дверей, и сердце билось чаще обычного. Месяц без связи. Месяц запрета на посещения. Она скучала — даже после всего, после его срывов и её слёз, он оставался отцом.

Дверь в палату была приоткрыта. Она постучала — тихо, почти неслышно — и вошла.

Отец сидел на подоконнике.

Агата замерла на пороге, потому что перед ней был незнакомый человек. Поджарый, чисто выбритый, в свежей пижаме, с ясными глазами. Он повернул голову на звук, и она ахнула. Исчезли отёки, исчезла трясущаяся дрожь в руках, исчез тот мутный, отсутствующий взгляд, к которому она привыкла за шесть лет. Перед ней был... он. Тот самый отец, который когда-то носил её на руках, учил кататься на велосипеде и обещал показать весь мир.

— Агата... — голос его дрогнул.

Он встал с подоконника, сделал шаг, и они замерли друг напротив друга. А потом он обнял её. Крепко, по-настоящему, как в детстве.

— Прости меня, дочка, — прошептал он куда-то в макушку. — Прости за всё. За все эти годы. За то, что ты одна тащила. За то, что я был слабаком.

Агата молчала, уткнувшись лицом в его плечо, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Хорошие слёзы. Очищающие.

— Я так виноват перед тобой, — продолжал он. — Я бросил тебя одну, а сам утопился в бутылке, жалел себя, никчёмного. А ты... ты вытянула всё. Прости меня, если сможешь.

— Пап, — она отстранилась, вытерла слёзы и посмотрела на него. В глаза, как равная. — Ты жив. Ты здесь. Ты лечишься. Это главное. Прошлого не вернуть, но будущее мы можем сделать другим.

Они сели за столик в холле, и Агата начала рассказывать. Про Волина, про то, как её взяли помощницей — с пола, в прямом смысле. Про переговоры с китайской делегацией, про испанский договор. Про то, что Волин узнал про неё всё — МГИМО, языки, долги.

— Он перекупил твой долг у коллекторов, пап, — сказала она тихо. — Теперь ты должен ему. Но он не требует ничего невозможного. Просто я работаю на него три года без права повышения в должности и зарплате. И он меня учит. Серьёзно учит, хочет сделать из меня управленца.

Отец слушал, и в глазах его стояло изумление.

— Зачем? — спросил он. — Зачем чужому человеку столько вкладываться в тебя?

— Не знаю, — честно ответила Агата. — Говорит, видит потенциал. И что ему нужны люди, которым можно доверять. Наверное, он из тех, кто помогает тем, кто не просит, но заслуживает. Помнишь, как у Булгакова: «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!»

Отец улыбнулся и покачал головой, помолчал, потом сказал:

— Редкий человек. Очень редкий. Ты береги его, дочка. И себя береги.

— Я стараюсь, — улыбнулась Агата. — Завтра у меня важный день. Переговоры с крупным поставщиком. Волин сказал, что вести их буду я, а он просто посидит в углу и понаблюдает. Если выбью хорошие условия — считай, экзамен сдан на профпригодность.

— Выбьешь, — уверенно сказал отец. — Ты у меня умница. Я всегда это знал. Даже когда пил — знал.

Они говорили ещё час. Обо всём и ни о чём. О его планах на будущее, о её работе, о тёте Рае, о погоде за окном. Просто говорили, как обычные люди, как отец и дочь. И Агата впервые за шесть лет чувствовала себя не спасателем, не обузой, не последней надеждой тонущего корабля — а просто дочерью, у которой есть отец.

На пути из центра домой она долго смотрела в окно такси.

За стеклом мелькали украшенные улицы — гирлянды, ёлки, сверкающие витрины. Город готовился к Новому году с размахом, свойственным столице. На центральных улица уже висели светящиеся арки и огромные елочные шары в виде инсталляций, на площадях ставили ели, витрины магазинов переливались всеми цветами радуги.

Агата смотрела на эту красоту и чувствовала, как внутри разливается тепло.

Шесть лет она не замечала праздника. Шесть лет Новый год был просто датой, очередным днём, когда нужно было выживать, когда не было ни денег на подарки, ни сил на ёлку. Она помнила, как встречала прошлый год — в пустой комнате, с тётей Раей, под старый фильм и варёную картошку с селедкой. Это было тепло, но это не было праздником.