Чтение онлайн

Где-то рядом протянулся звук. Тихий и удивительно земной: будто ветка царапнула стекло. Потом — еще один. Шуршание. Легкое, осеннее.

Снег.

Он появился ниоткуда — крохотная белая точка, медленно падающая перед моим носом. Настоящая снежинка, идеальная, с узором. Я видела ее ясно, хотя вокруг вроде бы было темно. Она кружилась медленно, как в замедленной съемке, и почему-то чуть светилась изнутри голубым.

За ней — вторая, третья.

И вдруг я поняла, что падают не только снежинки.

Желтые листья.

Они кружились вместе со снегом, перемешиваясь, иногда соприкасаясь в воздухе. Снежинка садилась на сухой кленовый край, таяла, оставляя прозрачные капли, но лист не темнел, не размокал, оставался таким же ярким и живым, словно его только что оторвали от ветки.

Белое падало на золотое, золотое — сквозь белое, и все это крутилось вокруг меня, как странная, абсолютно молчаливая вьюга.

Где-то совсем близко пробили часы.

Тот самый бой курантов из детства, когда ты срочно соображаешь, какое все-таки желание загадать из всех придуманных, и чувствуешь, что сейчас точно случится чудо, потому что взрослые так сказали.

Раз. Два. Три.

«Еще рано, — машинально подумала я, — До Нового года два дня».

Часы не спорили. Просто продолжали отсчитывать невидимые удары, и с каждым из них вокруг становилось… не то чтобы светлее, но отчетливее: листва — ярче, снег — холоднее, воздух — плотнее.

Где-то вдалеке мелькнуло небо. Не московское, не свинцово-серое, а странное — высокое, вымытое, синее настолько, что захотелось в него нырнуть.

Я попыталась вдохнуть глубже и вдруг поняла, что обратно меня уже не тянет. Ни вверх, ни назад, ни к подъезду с его кошачьими запахами и мишурой. Падение изменило направление.

Я больше не проваливалась из своего мира. Я… выныривала в какой-то другой.

Снизу пахнуло листвой. Не гнилью, не мокрым подтаявшим снегом из московских дворов, а сухим, теплым запахом настоящей осени. Так пахнет лес в начале октября, когда еще не промозгло, когда наступаешь ногой и слышишь звонкий хруст и теплое шуршание, а не чавканье.

Я опустила взгляд вниз и увидела, что там, где должна быть лестница, лежит ковром рыжее, золотистое, медное море листьев. Не асфальт, не снег, не бетон — настоящий лесной пол, мягкий, как подушка.

«Ну хоть не бетоном по затылку», — успела подумать я, и на этом разум решил, что с него достаточно.

Меня мягко отпустило. Мир дернулся, крутанулся, листья и снег сложились в одну размытую полосу, и я наконец-то по настоящему упала.

Не больно. Вовсе не так, как в реальности, где потом неделю болит все. Скорее как если бы тебя аккуратно уронили на огромный матрас из сухих листьев: сначала «ух», потом «ах», потом «я жива, кажется».

Я лежала на спине, распластав руки, чувствуя, как что-то прохладное щекочет лицо. Пакет с мусором исчез где-то по дороге, телефон тоже, но пальцы все еще помнили их форму, как когда проснешься утром, а сон все еще не ушел.

В нос ударил еще один, совершенно новый запах: дым от костра и что-то травяное, пряное, немного сладкое. Огни города, подъезда, любые следы цивилизации пропали, словно их и не было. Где-то над головой тихо шумели ветви.

«Хорошо, — сказала я мысленно, потому что язык пока не очень подчинялся, — Это точно не больница. Не морг. Не подъезд. Значит, либо очень странный сон, либо…»

Мысль про «либо» я отложила. Даже для меня это было слишком.

Я медленно вдохнула, почувствовала, как холодный воздух обжигает горло, и открыла глаза широко, окончательно.

Прямо над мной, между переплетенных веток, висело небо. Чистое, глубокое, с тонкой, почти невидимой луной. На ветках — ни одного голого сучка: каждая ветка была усыпана желтыми листьями, не опавшими до конца, хотя подо мной лежал ковер из таких же.

И среди этой золотой россыпи, как ни в чем не бывало, кружились редкие белые хлопья. Снег падал в лес вечной осени, и это ощущалось одновременно как очень неправильное и завораживающе красивое.

Я сглотнула.

Где-то неподалеку треснула ветка. Кто-то спокойно, уверенно шел по листьям.

Шаги приближались спокойно, как у людей, которые точно знают, что в лесу не должно быть ни снега, ни странных женщин в зимних ботинках на босу ногу.

Я вжалась в листья и на секунду решила прикинуться трупом. Потом вспомнила, что трупы не шмыгают носом, и сдалась.

Между стволами показались фигуры. Плащи цвета сухой листвы, лица, оружие. Трое: один с луком, двое с копьями.

Ближайший остановился в паре шагов, посмотрел сверху вниз и вежливо, как на приеме у терапевта, констатировал:

— Живая.

— Пока да, — согласилась я, — но у вас достаточно высокий шанс это исправить.

Он протянул руку. Я ухватилась и позволила вытащить себя из листвы.

Лес был слишком правильным, слишком настоящим, чтобы быть результатом сотрясения мозга: золотые кроны, тяжелый запах сухой травы, белые хлопья снега, что кружились в воздухе и не таяли на листьях. И трое людей, которые вели себя так, будто снег в Желтолесье — плохой знак, а я в этом снегу — это знак еще хуже.

— Откуда ты упала, чужая? — спросил мужчина с луком.

— Официально — с крыльца подъезда, — честно призналась я, — Неформально — из московской слякоти. Не уверена, что это есть в вашем списке топонимов.

Они переглянулись. Молодой, светловолосый, хмыкнул:

— Не похоже ни на одну из соседних долин…

— Так, ладно, — вмешалась женщина в плаще. Крепкая, с темными волосами и серьгами в виде золотистых листиков. Копье в ее руке смотрелось вполне естественно, — Снег идет, из воздуха падают бабы в странных штанах — Желтолесье снова чудит. Это выше наших полномочий.

Она быстро оглядела меня:

— Обувь городская, не наша работа. Пальто странное. Штаны эти мужицкие… — она поморщилась, — Ладно. Живая — значит, забираем. Пусть Хранитель сам разбирается.

«Хранитель» прозвучало так, как у нас говорят «шеф», — не без уважения и с легкой ехидной радостью, что есть на кого спихнуть проблему.

— Звучит успокаивающе, — пробормотала я, — А если он не любит сюрпризы?

— Никто их не любит, — спокойно сообщил мужчина с луком, — Но снег в Желтолесье мы любим еще меньше.