Чтение онлайн

— Вы думаете, все это велось так аккуратно?

— В таких домах всегда ведут все аккуратно. Особенно когда хотят потом красиво объяснить, почему женщина “сама была нестабильна”.

Он едва заметно дернул углом рта. Не улыбка. Скорее мрачное признание, что я снова попала в точку.

— Хорошо. Вы получите копии.

— Не копии, — сказала я. — Оригиналы.

— Почему?

— Потому что я уже начинаю подозревать, что в этом доме исправляют не только поведение женщин.

Он посмотрел на меня очень долго.

Потом медленно кивнул.

— Оригиналы.

— И еще одно, — добавила я. — Мне нужны списки всех, кто имел доступ к северной галерее и закрытой части архива.

— Это уже сложнее.

— Прекрасно. Значит, это действительно важно.

— Эвелина.

— Что?

— Вы хотите слишком много сразу.

Я выпрямилась в кресле.

— Нет. Я хочу наконец хотя бы часть того, что мне было положено знать с самого начала.

Он ничего не ответил.

Только отвернулся и подошел к камину.

Я наблюдала за ним молча.

Арден двигался сдержанно, как всегда. Но теперь, когда я знала чуть больше, мне стало легче видеть другое: в нем не было привычки к хаосу. Он не просто любил контроль — он строил себя на нем. И потому происходящее било по нему почти физически. Дом, который должен был слушаться, оказался полон слепых зон. Жена, которую он считал слабой и предсказуемой, оказалась центром заговора. Мать, которой он, вероятно, доверял слишком многое, теперь стояла в списке подозреваемых.

Он не мог этого не чувствовать.

И именно поэтому был так опасен сейчас.

Не для меня — пока нет.

Для всех, кто окажется первым под рукой.

Письма и ложь

— Есть еще кое-что, — сказала я.

Он обернулся.

— Что?

Я подошла к столу, открыла записную книжку Эвелины, достала неотправленное письмо и положила перед ним.

— Прочтите.

Он взял лист. Пробежал глазами. Потом еще раз. Медленнее.

На фразе “Если мне не кажется — значит, меня гасят” его лицо не изменилось. Но я уже достаточно присмотрелась к нему, чтобы заметить, как на скулах напряглись мышцы.

— Где вы это нашли?

— В запертом ящике, который, по счастью, в этот раз не успели очистить.

Он поднял на меня взгляд.

— Это меняет многое.

— Нет, — ответила я. — Это просто подтверждает то, что было и раньше. Меняет многое только для вас.

Он сложил письмо очень аккуратно.

Слишком аккуратно.

— Почему вы не показали это раньше?

Я даже рассмеялась.

— Серьезно? Вы хотите спросить женщину, которую годами убеждали, что у нее слабые нервы, почему она не прибежала с обрывками своих подозрений к мужу, который даже за обедом смотрел сквозь нее?

Он выдержал удар.

Но снова промолчал.

Хорошо.

Пусть молчит.

Иногда это полезнее оправданий.

— Я не показывала ничего раньше, — сказала уже тише, — потому что Эвелина слишком долго боялась оказаться смешной. Больной. Неудобной. Или просто никому не нужной со своими страхами. А я очнулась в ее теле всего несколько дней назад, и у меня, знаете ли, была чуть более насыщенная программа, чем немедленно разбираться, насколько запущен ваш дом.

На последних словах я осеклась.

Слишком прямо.

Слишком близко к истине.

Арден замер.

— Очнулась? — переспросил он.

Черт.

Я медленно вдохнула.

— После обморока. Так говорят. Не цепляйтесь к словам.

Он еще секунду смотрел на меня, будто пытаясь понять, что именно услышал и почему это прозвучало странно. Но потом все же отпустил.

Пока.

— Хорошо, — сказал он.

— Очень на это надеюсь.

Составить узор

Следующий час мы не спорили.

Почти.

Мы раскладывали факты.

Как люди, которым очень не хочется признавать, что они теперь вынуждены работать вместе.

Шаг за шагом узор становился четче.

Осень — попытка вскрытия хранилища.

После этого — перевозка части артефактов ближе к северной галерее.

Параллельно — ограничения на архив.

В это же время у Эвелины усиливаются приступы.

Учащаются настои.

Ей не дают приближаться к определенным местам.

Лекарь начинает бывать в покоях чаще.

Леди Эстель все чаще “заботится” о ее режиме.

А теперь, когда я проснулась и перестала быть тихой, мне подбрасывают контурный контейнер.

— То есть или кто-то искал что-то именно в ваших покоях, — сказал Арден, глядя на разложенные бумаги, — или кто-то хотел создать видимость, что искали вы.

— Второе вероятнее, — ответила я. — Если бы я действительно была замешана в краже или попытке вскрытия, меня бы не делали годами слабой и полуслепой. Меня бы либо использовали точнее, либо убрали иначе.

Он поднял на меня взгляд.

— Вы говорите об этом удивительно спокойно.

— Я просто больше не хочу позволять ужасу быть единственным языком, на котором со мной разговаривает реальность.

Он ничего не сказал.