Чтение онлайн

— Какой ещё бал? — резко спросил Тарвис.

Нора подняла на нас глаза, полные ужаса.

— Леди Мирэна пришла в себя и приказала открыть Зимний зал. Сказала, что если не собрать всех под крышей до полуночи, дом начнёт рваться изнутри. Она велит вам вернуться немедленно. Говорит… — Нора сглотнула. — Говорит, сегодня ночью или клятва выберет форму сама, или нас всех похоронит под её обвалом.

Тишина ударила хуже выстрела.

Зимний зал. Бал. Все под одной крышей. Это уже не походило на прихоть обезумевшей женщины. Это походило на следующий ход по схеме.

Я медленно посмотрела на Каэлина.

План вёл нас дальше.

Не к передышке. Не к признанию. Не к спокойному разбору бумаг.

К танцу над пропастью.

Обратно в замок мы возвращались уже не как люди, которые ищут правду, а как те, кого правда сама гонит к следующей двери.

Нора ехала рядом со мной, всё ещё бледная, с застывшим ужасом в глазах. Сорена мы взяли с собой. Не потому, что доверяли. Потому что отпускать его теперь было бы глупее, чем держать рядом. Тарвис всю дорогу молчал. Каэлин — тоже. Но это было не то молчание, что раньше, когда между нами стояла вражда. Сейчас тишина была рабочей. Жёсткой. Мы оба думали об одном и том же: если Мирэна велит открыть Зимний зал и собрать всех до полуночи, значит, она либо в отчаянии, либо знает о клятве нечто такое, что мы ещё не успели сложить.

— Она объяснила зачем? — спросил Каэлин у Норы на полном ходу.

— Нет, милорд. Только сказала, что печать уже пошла глубже, и дом это чувствует. Что если все старые ветви окажутся под одной крышей, ещё можно удержать трещину в границах. А если нет — отклик сам выберет, что ломать.

— Очень поэтично, — мрачно сказал Тарвис.

— Для человека, который чуть не умер утром, это даже слишком бодро, — ответила я.

Каэлин коротко посмотрел на меня.

— Ты чувствуешь что-то ещё?

Я прислушалась к себе. К знаку. К камню. К тому странному новому фону под кожей, который появился после павильона Аделис.

— Не боль. Давление. Как будто дом действительно… ждёт.

— Дом не живой, — жёстко сказал он.

Сорен, ехавший с другой стороны, спокойно произнёс:

— Старые родовые узлы иногда ведут себя почти как организм, милорд. Особенно если столько лет подпитывались кровью, страхом и незавершённой связью.

— Не разговаривайте так, будто всё это нормально, — отрезала я.

— А я и не говорю, что это нормально. Я говорю, что это реально.

Вот это раздражало в нём сильнее всего. Он мог назвать чудовище по имени так спокойно, будто обсуждает погоду.

Замок встретил нас светом.

Слишком ярким для такого дня. Все верхние окна Зимнего зала были освещены. Во дворе суетились слуги, открывали боковые двери, тащили подсвечники, несли скатерти, цветы, вино. Не празднично — лихорадочно. Как будто люди делали вид, что готовятся к балу, а сами в глубине уже знали: это не праздник. Это способ выжить до утра.

— Она с ума сошла, — тихо сказал Тарвис, глядя на это.

— Нет, — ответил Сорен. — Боюсь, как раз сейчас она впервые очень трезва.

Мы вошли не в её покои, а сразу в малую гостиную у Зимнего зала, где Мирэна уже ждала нас. Она переоделась в тёмное платье без излишней роскоши. Волосы собраны. Лицо бледное, но взгляд ясный и до неприятного собранный. На столе перед ней лежали два старых фолианта, серебряная чаша и раскрытая схема печати.

Каэлин вошёл первым.

— Объясняй.

Никаких приветствий. Никаких вопросов о самочувствии. И, кажется, именно это Мирэне понравилось больше, чем сочувствие.

— Хорошо, — сказала она. — Вы нашли Аделис?

— Нашли достаточно, чтобы понять: ты недоговаривала больше, чем следовало.

— Разумеется. Иначе я бы не дожила до этого вечера. — Она перевела взгляд на меня. — Но теперь времени на это нет.

— Говорите по делу, — сказала я.

Мирэна кивнула на стол.

— Тайна брачной печати не в том, что она связывает мужчину и женщину. Это красивая версия для тех, кто любит баллады. Реальная суть — печать закрепляет форму власти над откликом. В старом варианте род получал женщину с нужной линией, муж становился якорем, дом — хозяином. Женщина входила как ключ, но выходила уже частью конструкции.

— Это мы уже поняли, — холодно сказал Каэлин.

— Нет. Вы поняли только половину. Вторая половина в том, что парный узел для дома опаснее, чем отсутствие отклика вообще. Если клятва замыкается не на род, а на двоих, она начинает перестраивать сам контур силы. Не дом держит супругов, а супруги держат дом. Или ломают его, если их разорвать.

Тишина стала тяжёлой.

— Поэтому Эйрин так боялся полного соединения, — сказала я.

— Да. И поэтому старые служители клятвы сейчас мечутся. Для них вы двое — авария в механизме. Неудачная форма. Опасная. И если до полуночи контур не стабилизировать, дом попытается добрать недостающее сам.

— Что значит «добрать»? — спросил Каэлин.

Мирэна не сразу ответила.

— Отклик начнёт бить по слабым местам. По людям в ветвях крови. По старым залам узла. По памяти рода. Может пойти через припадки, обвалы, огонь, безумие, кровавые срывы печатей. Сначала по краям. Потом глубже.

— Это звучит как театральная страшилка, — сказал Тарвис.

— Посмотри на окна Зимнего зала, — спокойно ответила Мирэна. — Видишь, как на северной стороне идёт рябь по стеклу? Это не ветер.

Мы все обернулись.

Стекло действительно дрожало. Едва заметно. Но так не бывает от обычного холода. Волна проходила изнутри, словно зал дышал в неправильном ритме.

Каэлин медленно повернулся к Мирэне.

— Что ты предлагаешь?

— Старую форму сбора. Почти бал, да. Все ветви дома, все, кто связан с внутренней клятвой, должны быть в одном пространстве до полуночи. Никаких изоляций. Никаких отдельных комнат. Узел должен видеть полный круг свидетелей, иначе он начнёт стягивать его сам.