Чтение онлайн

После воссоединения Германии и роста ее финансовой мощи во время кризиса 2007–2008 годов все предрасполагало к тому, чтобы играть роль лидера в Европе и отличаться от Соединенных Штатов. Именно этот путь она, похоже, выбрала в 2003 году во время войны в Ираке, хотя и не доминировала в Евросоюзе. Но в 2022 году Германия действительно сдалась без боя. С начала войны на Украине ни одна другая страна столь многократно не поступалась гордостью. Необычная траектория этого сдержанного и боязливого гегемона требует осмысления.

Прежде всего мы должны помнить, что моральное и политическое падение самой могущественной нации на западе континента произошло одновременно со всеми остальными. Фундаментальное заблуждение сторонников Маастрихтского договора (а также их противников, если уж на то пошло) заключалось в том, что Европа приведет к вытеснению нации созданием образования более высокого порядка, пусть и много-пост-национального, но сохранившего субстанцию. Ни те, ни другие вовремя не осознали, что фундаментальной социологической движущей силой проекта является спонтанное растворение наций в описанной Питером Мейром и другими пустоте и что Европа евровалюты могла стать в квадрате лишь версией того, во что превратились сами нации: распыленными устройствами, населенными апатичными гражданами и безответственными элитами. Огромная измельченная установка.

Первый европейский нигилизм принял форму отрицания народов и наций и побочно демонтажа периферийной промышленной инфраструктуры благодаря валюте евро. Все это делалось ради возведения несуществующего политического объекта, который в принципе не мог существовать.

Этот процесс распада наций, приведший к разрушению европейской конструкции в целом, не помешал некоторым странам, таким как Германия, оказаться более прочными, чем другие.

Немецкое общество не индивидуалистическое. Его антропологической основой является, как уже было сказано, авторитарная и инегалитарная семья, которую сегодня можно назвать семьей зомби, поскольку, хотя крестьянская семья осталась далеко в прошлом, ее ценности сохранились, причем дольше, чем ценности протестантизма или католицизма. Несмотря на исчезновение мировых религий и сменивших их идеологий, в Германии сохранились ментальные привычки к дисциплине, труду и порядку. В результате она смогла сохранить свою промышленную эффективность в период глобализации. В то время, когда идеал нации исчезал повсюду, в том числе и в Германии, она тем не менее реорганизовала вокруг себя Восточную Европу. Американцы даже не предполагали, что экономический гигант вновь возникнет, когда даровали ему единство и предложили пространство для промышленной экспансии к Востоку – бывшие народные демократии, превращенные президентом Клинтоном из идеологических и политических сателлитов России в экономических, а также демографических сателлитов Германии. Для демографически депрессивной Германии трудоспособное население Востока, получившее хорошее коммунистическое образование, стало подарком истории.

Германия не националистична, у нее нет никакого державного плана, о чем свидетельствует очень низкий уровень рождаемости – не более 1,5 ребенка на женщину в длительной перспективе.

Однако ее объединение и возвращение в центр континента воссоздали старые геоэкономические условия Европы. Германия оказалась в доминирующем положении. Внимательный к геополитическому постоянству Германии после ее поражения в 1918 году Жак Бэнвиль был бы очарован Европой 2020 года [67] .

Поддержанная своей антропологической системой, Германия, как мы уже говорили, оказала больше сопротивления гибели идеологий. Но страна не вышла из этого процесса невредимой. Последний принял особую форму: одержимость экономической эффективностью ради нее самой. Словно немецкое общество, лишенное совести, превратилось в производственную машину. Идеология предлагает людям общую судьбу. Ничего подобного в случае с Германией, где наблюдается исключительно одержимость промышленной адаптацией, которая подразумевает, в частности, компенсацию демографической вялости массовым притоком иммигрантов, как заливают бензином топливный бак автомобиля. Принятие иммигрантов Ангелой Меркель во время кризиса беженцев 2015 года полностью вписалось в призыв к рабочей силе, хотя нельзя отрицать и пробуждение моральных соображений. Зачем лишать себя собственного чувства справедливости и добра, если одновременно мы делаем то, что экономически необходимо? Отметим, однако, безразличие к этническому происхождению: неправда, что Германия относилась к украинцам лучше, чем к сирийцам. Наш анализ гибели идеологий, подтвержденный таким образом эпизодом 2015 года, позволяет утверждать, что расизм в Германии стал мертвым явлением.

Низкая рождаемость должна была обречь население Германии на сокращение, как в Японии. Напротив, ее население выросло с 80,327 млн человек в 2011 году до 84,358 млн человек в 2022 году. Число граждан Германии в 2011 году составляло 73,985 млн человек, а в 2022 году оно сократилось до 72,034 млн человек, учитывая тех, кто принял немецкое гражданство. Иностранцев в 2011 году было 6,342 млн, а в 2022 году – 12,324 млн, то есть почти вдвое больше [68] .

К 2022 году среди них выделяются украинцы, румыны, поляки, хорваты и болгары. Падение железного занавеса фактически сделало трудоспособное население бывших народных демократий доступным для немецкой промышленной экономики. В основном они работали на местах в своих странах, но иногда вливались непосредственно в рабочую силу Германии.

ТАБЛИЦА 2. Страны происхождения иностранцев, проживающих в Германии в 2022 году

Немецкое общество явно адаптируется и меняется. Скорее всего, оно будет расслаиваться и ужесточаться. Средний класс сокращается несколько быстрее, чем в других странах Европы, а социальная мобильность на обоих концах социальной пирамиды также падает быстрее [69] . Реформы Хартца 2003–2005 годов (при Шредере) сделали рынок труда более гибким и привели к появлению большого количества малообеспеченных работников, трудившихся на неполную ставку (часто женщины) или нерегулярно (также чаще всего женщины). Я полагаю думать, что движущей силой этих реформ были авторитарные и противоэгалитарные ценности семьи. Переступая через какие бы ни были идеологические суждения, адаптация оказалась в любом случае экономически успешной, даже если большая часть восстановления была достигнута к 2001 году и прежде всего связана с тем, что ФРГ закончила «переваривать» ГДР.

Ничто не указывает на то, что эта система нестабильна или нежизнеспособна в среднесрочной перспективе. Очень низкий уровень безработицы в промышленном секторе означает, что на данном этапе иммиграция может быть мирно интегрирована, даже если рост партии AfD, политической силы, которая является кузиной французского Национального объединения, начинает представлять проблему. Но наличие проблемы не означает, что нет решения. На протяжении всей истории человечества постоянно возникают новые общественные формы.

В 2000-х годах Германия все больше действовала как общество-машина, решая экономические проблемы по мере их возникновения, не руководствуясь символическим и в то же время реалистичным представлением о подлинной национальной судьбе. В 2012 году, запустив «Северный поток» (строительство которого началось в 2005 году), она вступила в тесное энергетическое партнерство с Россией, опираясь при этом на военную защиту США. Пренебрежение к Бундесверу, ее военному инструменту, показывало, несомненно, достойное восхищения обращение к идее мира, но также было выражением выбора в пользу экономии средств на содержание военных и на инвестиции с целью поддержать гражданский экспорт. Таким образом, Германия вступила в период войны на Украине с увядающей армией.

Подобное сочетание неупорядоченных действий характерно для общества, не имеющего глобального представления о своих действиях. Простое прочтение нескольких американских геополитических текстов показало бы немецким лидерам, что Соединенные Штаты никогда не согласятся на их сближение с Россией. Как убедительно объяснил Бжезинский в книге «Великая шахматная доска» (1997), стратегическая проблема, которую падение коммунизма поставило перед Вашингтоном, заключалась в том, что американское присутствие на европейском континенте или в Азии больше не было оправдано. Евразия, таким образом, могла объединить и оттеснить Америку на второй план. Для вашингтонских стратегов германо-российский альянс был абсолютным кошмаром. С этой точки зрения подход Германии, новой великой экономической державы континента, которая одновременно усиливала свою военную зависимость от США и энергетическую зависимость от России, был характерен для общества-машины.

Столкнувшись с необычным случаем нации, которая, как предполагалось, больше не существует (в соответствии с моделью истории, предложенной в этой книге, а также в соответствии с теорией преодоления нации, предложенной Европой), но продолжает наращивать свою мощь, я вынужден на данном этапе сделать концептуальное переосмысление. Нация – это народ, достигший сознания путем коллективной веры, и элита, которая управляет им в соответствии с этой верой. Однако, когда коллективная вера в нацию исчезает, не следует думать, что вместе с верой исчезает и народ. Исчезает его способность к действию, а народ остается. Даже если Франция больше не имеет достойной элиты, не верит в себя, даже если она ратифицировала Маастрихтский договор, отменила собственный суверенитет и покончила со своим коллективным идеалом, французский народ продолжает существовать, помимо воли. Затмение Франции как исторического актера оставляет нас с проблемой французов, которые продолжают быть теми, кто они есть: организуют демонстрации, бунты, восстают против упадка и сокращения государственных и общественных услуг. Импотенция нации как эффективного исторического агента позволила нам предположить, в случае Франции, об исчезнувшей нации в плане геополитики. Случай Германии, где национальный идеал исчез, но где что-то явно продолжает производить экономическую мощь, заставляет меня вернуться к идее полного отсутствия нации. Поэтому я собираюсь противопоставить активную, сознательную нацию и инертную нацию, которая, не осознавая себя, продолжает двигаться по траектории, как бы по инерции, в физическом смысле этого слова. Активная нация, инертная нация… По правде говоря, это различие пришло мне в голову, когда я обсуждал случай Японии с моим другом Хирохито Оно. Он работал журналистом в газете Asahi shimbun, а сегодня возделывает свой сад в Azumino. Но Япония, как и Германия, – страна с семьей на стадии зомби – продолжающая существовать в полном отсутствии национального проекта и с той же экономической одержимостью, что и Германия.