Чтение онлайн

Подведем итоги. Начиная с 2000-х годов Германия перестала быть активной нацией, но в то же время она, как инертная нация, становилась все более влиятельной в Европе. Этот парадокс был драматизирован антропологическими характеристиками семьи. В этой системе лидер в принципе несчастлив.

В странах с индивидуалистической культурой, таких как США, Англия или Франция (в ее центральной части), приход к власти – это не проблема, а апофеоз. Индивидуальный лидер – это реализованная, абсолютная личность, которая счастлива быть такой. В немецкой или японской культуре ситуация иная. Если условия позволяют обществу функционировать гармонично, индивиды на всех уровнях иерархии успокаиваются наличием авторитета над ними. Испытываемое ими беспокойство небольшое, если страна не очень могущественна: у нее, как правило, есть внешний спонсор на международной арене, где ее самостоятельность в принятии решения незначительна. С другой стороны, остерегайтесь лидеров такого типа стран, которые начинают доминировать над своей средой. Помните, что основополагающими ценностями семьи является власть (отца над сыновьями) и неравенство (между братьями). Неравенство братьев преобразуется в неравенство между людьми и народами. Власть превратилась в право доминировать над слабыми народами. В сфере восприятия международных отношений это приводит главу могущественного государства к следующему: моя страна выше всех остальных, и эти остальные должны подчиняться. И мне тоже тяжело: я должен решать сам, в отсутствие высшей инстанции. Конечно, моя страна выше других, это уже кое-что. Я же вам сказал!

В случае общинной, российской или китайской семьи авторитаризм корректируется эгалитаризмом: равенство братьев становится равенством людей и народов. В этом кроется антропологический источник сначала коммунистического универсализма, а затем путинского обобщенного суверенитета, предлагающего миру видение многополярного мира, где каждый «полюс», равный с другими полюсами, но авторитетный (-арный) в своей собственной сфере. Мысль, что Украина равна России, вероятно, даже не приходила в голову российским лидерам. В их сознании отношения между Москвой и Киевом руководствуются принципом авторитета.

Давайте вернемся к случаю, когда возрастает мощь государства. Идеальным примером была Германия Вильгельма II. Объединенная, она стала ведущей промышленной державой континента, доминирующей и властной, и повела Европу за собой во время своего первого кораблекрушения. Управлявшие ею люди, не только Вильгельм II и его окружение, но и высшие классы Германии, потеряли связь с реальностью. Ее лидеры осмелились бросить вызов Франции, что было традиционно, и одновременно России и Англии (к которым, для пущей убедительности, они добавили еще и Соединенные Штаты), создав против себя систему союзов невиданной силы. Deutschland uber alles.

Эта неспособность лидеров стран с семьей управлять мощью затронула и Японию, приведя к нападению на Перл-Харбор, бросив вызов ведущей экономической державе того времени. Потерю самоконтроля мужчинами, стоявшими на вершине пирамиды, можно описать как манию величия, структурно подразумевающейся в обществах с семьей.

Возвращение Германии в качестве доминирующей державы континента предвещало новую фазу такого рода. Ее интервенции в пользу распада Югославии и Чехословакии, а также движение в сторону Украины Европейского союза под ее руководством, которое привело к Майдану в 2014 году, напоминали географию нацистской экспансии. Война на Украине, однако, неожиданно продемонстрировала нам обратное: отставку, отказ даже влиять на события. Кажется, что немецкие элиты отказались от защиты непосредственных интересов собственной страны, один за другим: энергетических и экономических интересов в случае отношений с Россией. Но немцы также находятся на грани того, чтобы пустить на самотек свои отношения с Китаем, которые еще более важны для их экономики. Создается впечатление, что мы наблюдаем в действии или, скорее, бездействии правящий класс карликового общества, которое отказывается от автономии и стремится к подчинению.

Отказ взрослеть объясняется многими факторами. Германия – очень старая страна, средний возраст жителей которой составляет 46 лет. Вероятно, этот отказ характерен для геронтократии. Старики вряд ли склонны к авантюрам. Это может объясняться и нечистой исторической совестью. Жаждая искупления, Германия стремится отныне быть на стороне добра: очевидность российской агрессии, являющейся проявлением зла, если не задумываться об этом, способствует такой позиции. Как можно не проявлять солидарность с небольшой Украиной?

Но истинная причина, на мой взгляд, глубже, она системная. Тяжесть быть лидером усугубляется в современной Германии отсутствием национального самосознания, а значит, и руководящих принципов для действий.

От беспокойства лидер державы становится пассивным. Когда мы подойдем к рассмотрению англо-американских обществ, которые являются индивидуалистическими и исторически доминирующими, то увидим отсутствие национального проекта, аналогичное немецкому, и проистекающее из той же пустоты, того же разложения коллективных сил, не пассивность, а лихорадочную активность, маневрируемую скорее групировками, а не лидерами партий, опирающихся на доктрины. Социальное разложение наблюдается повсеместно, что ведет к пассивности со стороны угнетенных и к активности доминирующих. Тот же принцип инерции движет всеми западными нациями, они «инертны», лишены души.

Однако не очевидно, что в долгосрочной перспективе выбор в пользу пассивности будет полностью негативным для Германии, даже если его краткосрочные последствия покажутся катастрофическими. В заключении этой книги у меня будет возможность поговорить о Германии, примирившейся с Россией, после того как НАТО потерпит поражение. Не исключено, что Германия выйдет победительницей из войны, в которой она делает вид, будто участвует. Моралисты могли бы тогда строить теории о внутреннем превосходстве пассивности над лихостью.

Остается только осознать, почему, за исключением Виктора Орбана, европейские лидеры с начала войны на Украине подчинились Вашингтону, считая кроткую сдержанность Шольца и Макрона незначительной. Так что теперь нам нужно взглянуть на странную судьбу европейской олигархии. Оказавшись близкой к автономному правлению, возможно, немного германскому, но независимому от управляющей Соединенными Штатами олигархии, она внезапно понизилась в должности, став подчиненным компонентом американской системы. Отказ немецкой элиты стать высшей олигархией континента всего не объясняет.

Вернемся к олигархическому развитию Европы в начале 2000-х годов. В то время оно казалось почти гармоничным. Инцидент голландского и французского референдумов 2005 года, где с большим отрывом победило «нет», был быстро преодолен заключением Лиссабонского договора, который два года спустя переступил эти волеизъявления. По сути, вся эта последовательность действий знаменует собой укрепление олигархического принципа, поскольку устанавливает, что референдум может быть аннулирован без какой-либо реакции со стороны народа. Это важный поворотный момент: в двух странах с либерально-демократическими традициями с народом больше не считаются не только по вине «элит», но и потому, что, оказавшись в состоянии ноль-религия и ноль-идеология, никакие коллективные действия не могут мобилизовать его.

Вскоре после этого кризис 2007–2008 годов выявил новую иерархию государств: Германия на вершине, Франция под ней, остальные на разных уровнях, Греция в самом низу. Мы могли бы осуждать исчезновение принципа равенства между нациями и свободы народов внутри этих наций, но с таким же успехом могли бы праздновать появление около 2013 года континента, который, безусловно, был олигархическим, однако прокладывал автономный олигархический курс. Война на Украине, едва ли десять лет спустя, внезапно показала, что никто в Европе не имеет автономных мыслей и действий. Лидеры всех стран Союза отказываются от своей традиционной деятельности – «словесно возводить Европу» – и превращаются в управляемых извне роботов, как в научно-фантастическом фильме.

Одна радикальная гипотеза может объяснить эту роботизацию. Европа, одновременно олигархическая и автономная, была поглощена и захвачена подземными механизмами финансовой глобализации, которая не является слепой, безличной силой, а представляет собой явление, направляемое и контролируемое Соединенными Штатами. Изучение валютной отрасли и движения финансовых потоков даст нам неожиданное объяснение.

В экономической, как и политической олигархической системе, богатство накапливается на вершине социальной структуры. Оно должно куда-то деваться. Это мучительный вопрос для его владельца, у него, как мы часто забываем, тоже есть свои проблемы: как сохранить деньги в безопасности и заставить их «работать»? Пользуясь случаем, хочу поблагодарить Питера Тиля (соучредителя PayPal), в ходе насыщенной и увлекательной дискуссии, в частности об американской элите, он помог мне понять точку зрения людей, у которых действительно есть деньги.