Чтение онлайн

Я, как модель, всплеснул руками, улыбаясь.

— Эти старые штуки? О нет. Они настоящие, детка. У меня даже брекетов никогда не было.

У Марианы такое лицо, будто она съела дольку лимона.

— А как насчет твоего носа? И этой челюсти, которой ты вечно размахиваешь, как будто рубишь дрова? Я видела топоры с более мягкими лезвиями. Здесь явно не обошлось без пластической хирургии, верно?

Я одними губами произношу: — Как скажешь, — подхожу к холодильнику, открываю дверцу и заглядываю внутрь. — Ты хочешь позавтракать или пообедать? — спрашиваю я через плечо. — Сейчас как раз время позднего завтрака, поэтому я взял бекон – хотя на самом деле бекон подходит к любому блюду, потому что он очень вкусный, – но у меня есть всё для сэндвичей, омлетов, пасты, блинчиков…

— Блинчики? — громко переспрашивает она.

Я оборачиваюсь и смотрю на нее, а она сверлит меня взглядом, как военачальник, сидящий за кухонным столом. Невинно моргая, я говорю: — Я знал, что ко мне приедет гость из Парижа, поэтому запасся всем необходимым. — Мои губы дергаются, но я изо всех сил стараюсь не улыбаться. У меня это получается с трудом. — Еще у меня есть улитки. Хочешь немного? Это не совсем мое, но я подумал, что тебе, как француженке, — я делаю акцент на слове «француженка», — это понравится.

Мариана кладет руки на стол и выдыхает. Я представляю, как из ее ноздрей вырываются клубы белого пара, похожие на дым от сухого льда, и втягиваю щеки, чтобы не расхохотаться.

— Нет, спасибо, — отвечает она голосом, похожим на размахивание мечами.

— Ладно. Тогда я тебя удивлю, как тебе такое?

— Для разнообразия пойдет, — бормочет она себе под нос.

И кто тут еще язвит?

Я принимаюсь готовить поздний завтрак, не обращая внимания на волны враждебности, накатывающие на меня со всех сторон. Я взбиваю яйца с молоком вилкой, когда слышу: — Так где ты все-таки хранишь бриллиант?

— Ха! Тебе бы хотелось узнать? — продолжаю я, и тут меня осеняет. Я поворачиваюсь к ней с улыбкой, на что она кривит губы. — Я предлагаю тебе сделку.

Она стучит указательным пальцем по моему кухонному столу. Тук. Тук. Тук. Тук.

— Это должно быть интересно.

— Назови мне свою фамилию и скажи, откуда ты, а я скажу, где храню бриллиант. — Когда она слишком долго колеблется, я напоминаю ей: — Ты решила довериться мне, помнишь?

— Это было до того, как я решила, что хочу дать тебе по яйцам, — парирует Мариана.

Я пожимаю плечами, как будто мне в любом случае все равно, и возвращаюсь к яичнице.

— Как хочешь.

Бормотание на испанском наполняет воздух, словно стая разноцветных птиц. Кажется, я слышу ругательства в адрес моей матери и несколько прямых угроз в мой адрес, но я не очень хорошо владею языком, так что, возможно, мне это кажется.

— Моя фамилия Лора. Л-О-Р-А. — Она произносит это по буквам, как будто я слишком тупой, чтобы догадаться, ее тон громкий и снисходительный. Я проглатываю смешок.

— А где вы живете, когда не путешествуете по миру в поисках добычи, мисс Лора? — Я бросаю на нее взгляд через плечо. — Драгоценности, а не что-то другое. Я не имел в виду, что ты путешествуешь по миру в поисках мужчин.

— Как галантно, — невозмутимо замечает она. — Спасибо за разъяснение.

Я подмигиваю ей.

— Без проблем.

Кажется, Мариана несколько мгновений делает упражнения на глубокое дыхание, закрыв глаза и сжав губы при медленном выдохе. Затем она открывает глаза.

— Мой дом в Марокко. Но я не оттуда.

Я мгновенно теряю интерес к яйцам.

Марокко.

В своей памяти я проскальзываю через дверь подвала в место, которое посетил однажды и никогда не забуду. Это место, полное жизни, красок, шума и ароматов, таких экзотических, что от них кружится голова.

Цветущие апельсины и кардамон, мятный чай и жасминовое масло, жареное мясо и пот. Пыльные рынки, называемые базарами, полны туристов и заклинателей змей, продуктовых лавок и смеющихся детей, мастеров по нанесению хны и музыкантов, лабиринта переулков, ведущих, словно притоки, из похожего на лабиринт средневекового города. Пышные сады, мерцающие среди золотых песков пустыни. Тихие дворики риадов25, украшенные фонтанами с мозаичной плиткой. Лазурит, сверкающий на стенах древних гробниц.

Роскошь и красота; такая красота повсюду, что в ней можно утонуть и быть благодарным за столь славную смерть.

Я смотрю на нее свежим взглядом. Это экзотическое создание с презрением смотрит на меня, сидя за моим кухонным столом, и я чувствую, как мое сердце болезненно сжимается.

— Что? — спрашивает Мариана в замешательстве.

— Я представляю тебя там, среди финиковых пальм и женщин в чадрах. Представляю, как ты пробираешься в запертую комнату на рассвете, когда утренний призыв к молитве эхом разносится по пустой медине, а солнце уже припекает красные черепичные крыши.

По выражению ее лица я понимаю, что мы оба удивлены тем, насколько хриплым стал мой голос.

После минутного молчания она бормочет что-то на арабском. Это вступительная часть азана – призыва к молитве, который звучит с минаретов на крышах мечетей в исламских странах пять раз в день.

Я слушаю ее так, как алкоголик пьет вино. Ее пение подобно песне ангелов. Оно вызывает в моем сердце такое же благоговейное изумление.

— Ты исповедуешь ислам? — спрашиваю я, заглушая гул своего бешено колотящегося сердца.

Она качает головой.

— Нет, но молитвы прекрасны. — Глядя на свои руки, Мариана добавляет тише: — И люди тоже. Марокко – самое красивое место в мире.

Меня поражает осознание.

— Ты скучаешь по этому.

Ее плечи опускаются, как это бывает, когда ты сгибаешься от усталости или угрызений совести и твое тело больше не может держать тебя в вертикальном положении.

— Как человек, прикованный к стене пещеры на сто лет, скучает по солнечному свету, — говорит она таким тихим голосом, что он звучит почти как шепот.

Я делаю вдох, и мне кажется, что я вдыхаю свежевыпавший снег.

Вот почему я так ответил Рейнарду, когда он спросил, почему я не сдал ее полиции. Это чувство благоговения, за неимением лучшего слова. Эта мощная, таинственная сила, от которой у меня щемит в груди, хотя я даже не знаю ее настоящего названия. Эта ее магия, которая привлекла мое внимание и не отпускала с той самой секунды, как я ее увидел.

Для меня Мариана обладает очарованием, с которым я никогда не сталкивался, чем-то стихийным, притяжением, столь же сильным, как гравитация, и столь же невозможным для сопротивления. Она заставляет пожалеть, что у меня нет таланта к сонетам или рисованию эскизов, чтобы я мог запечатлеть суть этого на бумаге, записать, чтобы другие восхищались тем, как я это делаю, как люди восхищаются великолепием Большого Каньона или Тадж-Махала.