Чтение онлайн

Он выдохнул, будто ему самому трудно произнести.

— Эта женщина… жена этого убийцы своей подстилки… она повесилась сегодня.

Я не сразу поняла, они угорают что ли? Я только что о ней вспоминала, только что думала о том, что хочу с ней поговорить…

У меня аж холодок по коже.

— Чего?..

Слово вышло совсем тихо. Я даже не узнала свой голос.

— Вот она. Ну да, вот эта, как ее там, Лариса Степановна. Мы сами вообще попутали. Она должна была завтра приехать на допрос.

У меня в голове что-то щелкнуло.

Лариса.

Та самая, которая сидела передо мной с черной повязкой, будто у нее уже тогда были похороны. Та, которая говорила, что ей нужно было увидеть, убедиться, что ее муж чудовище.

Та, которая держалась с гордо почти поднятым лицом, пока вокруг нее весь этот мрак происходил.

Та, которая произносила слова про измены мужа так, словно речь шла о погоде, она так делала вид, что ей плевать, что я до последнего не могла поверить.

И сейчас, облакачиваясь на дверной косяк понимаю, что вообще не плевать.

Ком в горле и полное недоумение.

— Повесилась?..

Я повторила это, потому что мозг отказывался принимать.

Повесилась…

Это слово не помещалось в ее образ.

Она же говорила… она же сидела так… она же отвечала таким тоном.

Она выглядела усталой, да. Сжатой. Надломленной.

Но не… не так. Не настолько, думала я, а вот настолько.

Ребята уже суетились, собирали вещи, кто-то матерился вполголоса.

— Мы едем на место.

А я уже представляю. Там дети, там родственники, там полный ад. И когда знаешь человека его смерть совсем по-другому воспринимается.

Я кивнула, хотя меня будто ударили в грудь.

— Хорошо. Сейчас.

Я развернулась и пошла по коридору обратно за своим чемоданчиком.

Ноги двигались сами, как на автомате.

А внутри стоял гул.

Женщина, которая рассказывала мне, как она спокойно относилась к изменам мужа.

Женщина, которая терпела годами.

Женщина, которая даже на похороны любовницы пришла не из злости, а чтобы убедиться, только не знаю в чем, в силе собвтенной?.

И теперь… мыло, веревка?

Теперь конец.

У нее же остались дети…

У нее остались родственники.

У нее муж жив, пусть и убийца, но как она говорила, она ведь любила его.

Я даже не знала, сообщили ли ему.

И я не могла представить, что он почувствует.

Хотя какая разница, что почувствует он.

Меня сейчас разрывало другое.

Неужели она настолько устала?

Неужели терпение действительно заканчивается?

Я стояла у шкафа, проверяла и складывала все необходимое, а в голове крутилось только одно.

Она не была безразличной.

Она не была спокойной. Она не была той каменной женщиной, которой пыталась казаться.

Это было в ней. Все это было.

Просто она научилась говорить об этом так, будто ей все равно.

Будто это не ранит ее, будто это не разрушает.

А оказалось еще как разрушает.

Оказалось, что можно терпеть годами, улыбаться, а потом вот так.

Тошно.

Я вернулась к ребятам.

Мы выезжали.

А у меня в голове проносилось:

Неужели у женщин правда когда-то заканчивается терпение?

Неужели даже самые молчаливые, самые выносливые, самые привычные к боли однажды просто не могут больше? Не вывозят, не выдерживают и силы и здравый смысл просто тело покидают.

Это страшно… страшно настолько не любить себя всю жизнь, что в конечном итоге жить не хотеть.

Алла

Я ехала домой и все время ловила себя на одном и том же движении. Я как во сне, как в тумане, как в самом тупом фильме ужасов, где нет ни одного скримера.

Пальцы сами сжимали ремешок сумки, отпускали, снова сжимали. Ногти давили в кожу, и только так удавалось не расползтись прямо в машине от гребаного сожаления.

После сегодняшнего выезда у меня внутри все перевернулось. Места найти себе не могу и чтобы не делала, куда бы не шла, все равно беру с собой себя.

Можно мне машинку из “Люди в черном”? Я бы с превеликим удовольствием стерла бы себе память.

Перед глазами стояла Лариса Степановна.

Ее голос. Ее слова про то, что ей нужно было убедиться.

И ее конец.

Прискорбный.

Я все время пыталась отогнать мысль, но она возвращалась и возвращалась, потому что не была мыслью, она была ударом для меня.

Значит, ее трогало.

Значит, она не была железной.

Значит, можно годами делать вид, что ничего, а внутри копится, копится, копится, пока однажды не становится пусто.

Муженек ее надеюсь рад, одну в гроб загнал своими руками, вторую… тоже своими руками. Теперь на его совести явно не одна смерть.

И чем ближе был дом, тем сильнее меня тянуло в это сравнение, в эту мерзкую проверку самой себя… а у меня что? А я сколько лет вот так же живу, делая вид, что тяну всю эту хрень?

Я ведь тоже не вывожу, как и у любой женщины у меня есть конец терпилки.

Сколько раз я говорила мол, ну ничего, когда хотелось орать и волосы на голове рвать клочьями?

Я вдруг поняла, что в последние годы я вообще разучилась отвечать себе честно.

— Алла, себе то не ври, – так часто я это говорила, что потеряла смысл слов.

Я отвечала всем ложно.

На работе, дома, по телефону, в переписках.

Я умела быть собранной, правильной, подстать всем стандартам хорошей женщины.

Да что там, приличной женщины, офицера, прекрасной хозяйки, труженицы. Ой, ой, Аллочка, как же ты все тянешь?

И муж красавец одет, сыт, обут, ротик подтерла ему, рубашечки наглажены и сама себя не запускаешь… да работа еще какая трудная, на трупы глядеть да улики собирать.

А мне страшно было, страшно признаться себе, что это вообще не так жизнь, которой я бы, наверное, для себя хотела.

Я поднялась на этаж и открыла дверь ключом.

В прихожей пахло едой. а у меня в желудке пусто, ничего кроме минералки.