Чтение онлайн

Несмотря на леденящую душу панику, я чувствую, как уголки моих губ невоизвольно, судорожно подрагивают. Он прав. Тысячу раз прав.

– Боюсь, я полностью разделяю вашу точку зрения. Но, увы, что поделаешь, мой сын ее, к несчастью, любит. И я пока бессильна что-либо изменить.

Он кидает короткий, многозначительный, полный иронии взгляд в сторону Глеба, который молча, но с нарастающим напряжением наблюдает за нашим диалогом, с каждым мгновением все больше хмурясь и напоминая грозовую тучу.

– Я все прекрасно понимаю. Конечно, мы можем сделать перерыв. Дети и их благополучие неизмеримо важнее любых, даже самых выгодных контрактов. Вы сказали, полчаса будет достаточно?

– Да, этого хватит. Огромное вам спасибо за понимание. Я невероятно ценю вашу готовность пойти навстречу, - чувствую, как слезы благодарности подступают к глазам, но плакать нельзя. Ни сейчас.

Почти не веря своей наглости и этой внезапной победе, я поворачиваюсь к Глебу, и говорю уже по-русски.

– Я все ему объяснила. Они согласны на перерыв. Они вошли в мое положение, чего не могу сказать о некоторых, - и, не дожидаясь его ответа, делаю решительный шаг к двери, к спасению, к своей дочери, но его рука, сильная и цепкая, резко, словно капкан, хватает меня за запястье.

Боль пронзает руку. Он с силой притягивает меня к себе, его лицо оказывается так близко, что я чувствую знакомый запах его одеколона. Его глаза горят холодным, не скрываемым более гневом.

– Что ты ему там наговорила, а? Какие еще «личные обстоятельства» ты придумала? Ты понимаешь, что одним своим капризом можешь сорвать мне сделку, которую я выгрызал месяцами? Я тебе этого не прощу, Ева, имей в виду, - его шепот похож на шипение змеи, полное ненависти и презрения.

Я пытаюсь вырваться, отшатнуться от этой ядовитой близости.

И в этот момент, словно по воле какого-то высшего, ироничного провидения, дверь в переговорную со скрипом приоткрывается.

В проеме стоит Алиса, моя принцесса.

Ее личико заплакано, щеки пылают румянцем истерзанных слез, в руках она изо всех сил сжимает своего потрепанного плюшевого зайца, своего единственного защитника в этом огромном, пугающем мире.

Она испуганно осматривает комнату, полную незнакомых, строгих взрослых, ища спасения. И тут ее взгляд, скользнув по чужим лицам, падает на меня и Глеба.

Особенно на Глеба, на того самого «доброго дядю» с той самой старой фотографии, которую она тайком хранит под подушкой и на которую смотрит перед сном, рисуя в голове сказку о папе.

Ее лицо мгновенно преображается. Слезы, словно по волшебству, высыхают, а на смену им приходит сияющая, безудержная, ослепительная улыбка, озаряющая своим светом весь мрачный кабинет.

Она протягивает к нему свою маленькую, пухлую ручонку, и звонко, на весь кабинет, пронзив гнетущую тишину, кричит то слово, которое навсегда изменит все.

– Папа.

Ева

Мир замирает в странном, затяжном моменте. Даже воздух кажется окаменевшим, а звуки застывают хрустальными осколками в пространстве.

Я остаюсь неподвижной, все еще ощущая жгучую полосу на запястье, где секунду назад сжимали его пальцы. Не могу оторвать взгляда от этой невозможной картины, от моей маленькой дочери, которая только что назвала его отцом.

Это слово все еще звенит в ушах, раскатываясь эхом в гробовой тишине кабинета, наполняя пространство новым, пугающим смыслом.

И Глеб застывает.

Его гнев, такой яростный и реальный мгновение назад, растворяется без следа, уступая место полному недоумению. Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, разжимает пальцы, и я чувствую, как по коже разливается жгучее онемение.

Его взгляд прикован к Алисе.

– Папа!
– снова зовет она, и в этом зове слышны и нетерпение, и надежда, и какая-то давняя тоска.

И тогда в нем что-то ломается. Срабатывает какой-то древний, дремлющий инстинкт. Не говоря ни слова, он наклоняется к подбежавшей малышке, и подхватывает ее. Глеб сажает ее на сгиб локтя, как когда-то давно делал это много лет назад с Матвеем.

От этой простой, домашней картины у меня сжимается сердце.

Алиса взвизгивает от восторга, ее слезы окончательно сменяются счастливым смехом. Она крепко обвивает его шею пухлыми ручонками, прижимается к его щеке и шепчет ему на ухо, но так доверчиво и громко, что слышно каждое слово.

– Я так по тебе соскучилась! Ты как на картинке, только большой-пребольшой!

Ее пальчики нежно гладят его щеку, изучая каждую черту с детским любопытством и обожанием, а Глеб смотрит на нее, и в его глазах шок, непонимание. Он потерян, он не знает, что сказать или сделать, и просто держит ее, эту маленькую девочку, которая без тени сомнения считает его своим отцом.

Атмосфера в кабинете преображается. Напряжение и неловкость моего побега и его гнева растворяются, уступая место всеобщему умилению.

Партнеры улыбаются, перешептываются, глядя на эту сцену. Мистер Эдвардс наблюдает за нами с мягкой, понимающей улыбкой и, наконец, нарушает тишину, обращаясь ко мне.

– Мисс Ева, какой очаровательный ребенок! И какая трогательная сцена, просто дух захватывает от такой искренней любви. Но, знаете, у меня возник один вопрос, - его проницательный взгляд скользит по моей руке, беспомощно лежащей на столе, затем переходит к руке Глеба, уверенно поддерживающей Алису.
– Если, конечно, это не слишком личное… почему вы с супругом не носите обручальных колец? В наши дни это стало довольно редким явлением, особенно для пары, у которой такой прекрасный и явно любимый ребенок. Просто любопытно, может быть, это какая-то принципиальная позиция или осознанное решение?

Я замираю. Кровь отливает от лица, и мне кажется, будто пол уходит из-под ног.

Вот он, вопрос, которого я боялась больше всего на свете. Я не могу издать ни звука. Мой разум, еще секунду назад лихорадочно искавший выход, теперь молчит. Я просто смотрю на мистера Эдвардса широко раскрытыми глазами, чувствуя, как струйки пота стекают по спине.

Глеб, видя мой окаменевший взгляд и безмолвие, хмурится. Он не понимает слов, но отлично считывает мою панику. Его голос снова становится жестким, но теперь в нем сквозит не только раздражение, но и тревожная настороженность.