Чтение онлайн

Это моя жизнь.

Моя.

Перед кем я должна отчитываться?

И всё равно то, что дочь скорее просто удивлена и изнемогает от любопытства, а не разочарована во мне и обижена, меня радует. Даёт силы.

– Пойдём дальше пить чай.

– И ты расскажешь?

– И я расскажу. Только цветы в вазу поставлю.

– Они охрененные.

– Именно.

– Эх…

– Что?

– А мне Даниэль тоже дарил пионы.

– Даниэль? — тут уже я торможу. Что за Даниэль? Почему я не знаю? Она вроде дружила с Антоном? Антон мне не очень нравился, но я держала мнение при себе.

А про Даниэля впервые слышу.

– Он новенький, мам, я тебе не рассказывала. Он... пару месяцев назад пришёл к нам в класс. Они раньше жили в Сирии, потом в Эмиратах. У него родители русские, просто работали там, кажется в какой-то нефтяной компании нашей.

– Ясно. И что Даниэль? Подарил тебе пионы?

– Да. Просто так. Ну... то есть...Нет... мы... типа встречаемся.

– Типа?

– Сначала ты расскажи! Откуда твои пионы! Потом я.

Улыбаюсь.

Почему-то мне так легко сейчас.

Легко, потому что моя дочь со мной. Она именно со мной. Моя. Не в протесте. Не в своей раковине. Не хмурится. Не обижается.

Она моя малышка. Любимая.

И Лиза тоже.

Несмотря ни на что.

Даже если Лизе сейчас ближе Славина, и папина связь для неё не является чем-то из ряда вон. Это не важно.

Она моя дочь. И я всегда приду к ней на помощь.

Навязываться не буду.

Ценное мнение своё высказывать — тоже.

Поняла, что это всегда лишнее.

Высказывать нужно только тогда, когда спрашивают.

По крайней мере я лично не очень люблю тех, кто подкатывает ко мне со своим ценным.

– Мам, так от кого цветы? Это новый мужчина?

– Не совсем новый.

– Ого? Как так-то? — дочь глаза снова округляет от удивления.

Что ж…

Начинаю рассказывать.

Школа. Одиннадцатый класс. Первая любовь. Выпускной. «Провожалки» с держанием за руку. Моё непонимание того, что между нами.

Дочка мечтательно вздыхает, слушает, голову кулачком подпирая.

– Мам, почему ты никогда не рассказывала, а?

Пожимаю плечами.

Почему? Сама не знаю. Может... может потому, что для меня это всё так некрасиво и драматично закончилось?

Надо ли знать об этом Насте? Наверное нет.

– А почему вы расстались? Ты в папу влюбилась?

Вздыхаю.

– Не совсем. Лёшка уехал, ему предложили поучиться за границей, а я…

– А ты осталась?

Даже сейчас, через столько лет, это болезненное воспоминание.

И у меня глаза на мокром месте. И тоска.

А что было бы, если бы он не уехал?

Не было бы вот этой славной девочки сейчас со мной. Она была бы. Но другая. А конкретно вот этой не было бы.

Может быть в этом и смысл? Судьба.

Как там говорят на востоке? Мактуб.

– Мам... ты его любила?

– Любила, да.

– А сейчас... сейчас любишь?

Сейчас всё слишком запутано.

Я не знаю.

Нет. Не люблю, наверное.

Но не потому, что Лёшка плохой, не потому, что недостоин.

Мне не до любви.

Вернее…

Я не могу никого любить, пока не научусь любить себя.

Вот что я поняла.

Когда я вспомню что значит любить саму себя, вот такую себя, с недостатками, с лишним весом, которого, к счастью, всё меньше, с морщинками, с дряблостью шеи, которая тоже, к счастью, не так заметна, с трудным характером, с максимализмом, с моей ироничностью, с возрастом, с болезнью, которая дико пугает — когда я вспомню, что значит любить себя, тогда я, надеюсь, захочу любить кого-то еще.

– Ну, теперь ты рассказывай.

– О чём, мам?

– О Даниэле? Какой красивое имя.

– Да? А мне не нравится. Девчачье.

– А по-моему совсем нет, наоборот такое... французское, что ли? Представляется такой красивый мальчик... утончённый.

– 0, мам! Это вообще не о нём, он... Подожди…

Настя краснеет, достаёт телефон, открывает галерею.

– Только не ругайся!

– Не буду.

– Обещаешь?

– Зуб даю.

– Ма-ам!

– Обещаю.

– Ну... вот…

Она протягивает телефон так, чтобы я видела экран, но в руки не даёт.

Ого... вот это... Даниэль…

– Какой у него рост?

– Метр девяносто.

– И плечи…

– Он занимался плаваньем и борьбой.

– Это видно, это хорошо. Красивый парень.

– Да?

– Да.

Он действительно симпатичный, даже очень. Но... не сладкой такой красотой, на которую падки девочки в юном возрасте. Сейчас девчонки помешаны на корейских дорамах, и корейских группах, в которых поют красивые, сладкие мальчики. Этот совсем не сладкий. Он... мужественный такой. Серьёзный. По-мужски серьёзный.

Они обнимаются. Этот бугай — ну да, он такой, держит мою крошку так, словно она его собственность.

Не знаю, как реагировать. Может, как мать я бы должна возмутиться — что еще за собственнические инстинкты? Но как женщина считываю, что именно это правильное.

У меня такое было с Дорониным. В самом начале.

Он так очерчивал границы. Сразу давая понять всем самцам вокруг — моя. Моя и даже не смотрите в сторону этой девочки!

Это было приятно.

С Алексеем, кстати, я именно такого не чувствовала. Там было по-другому.

Или мне тогда это было не важно.

Не знаю.

– Мам, он мне нравится, но я... я боюсь.

– Чего? Он... он требует от тебя чего-то?

Сразу думаю о том, что моей девочке в семнадцать еще рано.

– Нет. Как раз нет. Он готов подождать и всё такое.

Готов подождать! Бо-ожечки мои!

Мне и смешно и напрягает.

Дочка выросла! Совсем!

Если с взрослением Лизы я смирилась, примерно, с её четырнадцати — она была уже тогда слишком своенравной. Хотя и рассудительной. И вела себя всегда очень грамотно, с мальчиками в том числе. И до сих пор ведёт.