После всего: Стихи 1920-1942 гг.
Шрифт:
«Есть в лунном вечере черта…»
Над морем
Баллада о двадцатом годе
I.
Стучали колеса… «Мы там… мы тут»… Прицепят ли, бросят?.. Куда везут?.. Тяжёлые вещи В тёмных углах… На холод зловещий Судьба взяла. Тела вповалку, На чемоданах… И не было жалко, И не было странно… Как омут бездонный Зданье вокзала, Когда по перрону Толпа бежала. В парадных залах Валялись солдаты. Со стен вокзала Дразнили плакаты. На сердце стоны: Возьмут?.. Прицепят?.. Вагоны, вагоны — Красные цепи. Глухие зарницы Последних боев, Тифозные лица Красных гробов. Берут, увозят Танки и пушки. Визжат паровозы, Теплушки, теплушки, — Широкие двери Вдоль красной стены. Не люди, а звери Там спасены. Тревожные вести Издалека. Отчаянья мести В сжатых руках. Лишь тихие стоны, Лишь взгляд несмелый, Когда за вагоном Толпа ревела. Сжимала сильнее На шее крестик. О, только б скорее! О, только б вместе! Вдали канонада. Догонят?.. Да?.. Не надо, не надо. О, никогда!.. Прощальная ласка Весёлого детства — Весь ужас Батайска, Безумие бегства. II
Как на острове нелюдимом, Жили в маленьком Туапсе. Корабли проходили мимо, Тайной гор дразнили шоссе. Пулёмет стоял на вокзале. Было душно от злой тоски. Хлеб но карточкам выдавали Кукурузной, жёлтой муки. Истомившись в тихой неволе, Ждали — вот разразится гроза… Крест зелёный на красном поле Украшал пустынный вокзал. Было жутко и было странно С наступленьем холодной тьмы… Провозили гроб деревянный Мимо окон, где жили мы. По-весеннему грело солнце. Тёплый день наступал не раз… Приходили два миноносца И зачем-то стреляли в нас. Были тихи тревожные ночи, Чутко слушаешь, а не спишь. Лишь единственный поезд в Сочи Резким свистом прорезывал тишь. И грозила кровавой расплатой Всем, уставшим за тихий день, Дерзко-пьяная речь солдата В шапке, сдвинутой набекрень. III
Тянулись с Дона обозы, И не было им конца. Звучали чьи-то угрозы У белого крыльца. Стучали, стонали, скрипели Колёса пыльных телег… Тревожные две недели Решили новый побег. Волнуясь, чего-то ждали, И скоро устали ждать. Куда-то ещё бежали Дымилась морская гладь. И будто бы гул далёкий, Прорезал ночную мглу: Тоской звучали упреки Оставшихся на молу. IV
Ползли к высокому молу Тяжёлые корабли. Пронизывал резкий холод И ветер мирной земли. Дождливо хмурилось небо, Тревожны лица людей. Бродили, искали хлеба Вдаль Керченских площадей. Был вечер суров и долог Для мартовских вечеров. Блестели дула винтовок На пьяном огне костров. Сирена тревожно и резко Вдали начинала выть. Казаки в длинных черкесках Грозили что-то громить. И было на пристани тесно От душных, скорченных тел. Из чёрной, ревущей бездны Красный маяк блестел. V
Нет, не победа и не слава Сияла на пути… В броню закопанный дредноут Нас жадно поглотил. И люди шли. Их было много. Ползли издалека. И к ночи ширилась тревога, И ширилась тоска. Открылись сумрачные люки, Как будто в глубь могил. Дрожа, не находили руки Канатов и перил. Пугливо озирались в трюмах Зрачки незрячих глаз. Спустилась ночь, страшна, угрюма. Такая — в первый раз. Раздался взрыв: тяжёлый, смелый. Взорвался и упал. На тёмном берегу чернела Ревущая толпа. Все были, как в чаду угара, Стоял над бухтой стон. Тревожным заревом пожара Был город озарён. Был жалок взгляд непониманья, Стучала кровь сильней. Несвязно что-то о восстанье Твердили в стороне. Одно хотелось: поскорее И нам уйти туда, Куда ушли, во мгле чернея, Военные суда. И мы ушли. И было страшно Среди ревущей тьмы. Три ночи над четвёртой башней. Как псы, ютились мы. А после в кубрик опускались Отвесным трапом вниз, Где крики женщин раздавались И визг детей и крыс. Там часто возникали споры: Что — вечер или день? И поглощали коридоры Испуганную тень. Впотьмах ощупывали руки И звякали шаги. Открытые зияли люки У дрогнувшей ноги, — Зияли жутко, словно бездны Неистовой судьбы. И неизбежно трап отвесный Вёл в душные гробы. Всё было точно бред: просторы Чужих морей и стран, И очертания Босфора Сквозь утренний туман. По вечерам — напевы горна, Торжественный обряд. И взгляд без слов — уже покорный, Недумающий взгляд; И спящие вповалку люди, И чёрная вода; И дула боевых орудий, Умолкших навсегда. Из сборника «Стихи о себе» (Париж, 1931)
«Как он спокоен, говорит и шутит…»
«В глухой горячке святотатства…»
«Я девочкой уехала оттуда…»
Темна твоя дорога, странник, Полынью пахнет хлеб чужой.
Я девочкой уехала оттуда, Нас жадно взяли трюмы корабля. И мы ушли — предатели, Иуды, И прокляла нас темная земля. Мы здесь все те же, свято чтим обряды, Бал задаем шестого ноября. Перед постом — блины, по праздникам — парады, За родину, за веру, за царя. И, пьяные от слов и жадные без меры, Мы потеряли счет тоскливых лет, Где ни царя, ни родины, ни веры. Ни даже смысла в этой жизни нет. Еще звенят беспомощные речи, Блестят пол солнцем Африки штыки, Как будто бы под марш походный легче Рассеять боль непрошенной тоски. Мы верим, ничего не замечая, В свои мечты. И если я вернусь Опять туда — не прежняя, чужая, — И снова к темной двери постучусь, О, сколько их, разбитых, опаленных, Мне бросят горький и жестокий взгляд, — За много лет, бесцельно проведенных, За жалкие беспомощные стоны, За шепоты у маленькой иконы, За тонкие, блестящие погоны, За яркие цветы на пестрых склонах, За белые дороги, за Сфаят! И больно вспоминая марш победный, Я поклонюсь вчерашнему врагу, И если он мне бросит грошик медный — Я этот грош до гроба сберегу. Анна Ахматова
«У богомольных есть красная лампадка…»
«Станет больно — не заплачу…»
Поделиться с друзьями: