Минут пустых и вялых не считаю.Смотрю в окно, прильнув к холодной раме,Как бегают веселые трамваи,Уже блестя вечерними огнями.Среди случайных уличных прохожихИщу тебя — с трамвая ли? С вокзала?Темнеет вечер, грустный и похожийНа тысячи таких же захудалых.Напротив, в доме, вымазанном сажей,Сосед-чудак, склонясь к оконной раме,Как я, сосредоточенно и важноВорочает раскосыми глазами.Он мне сейчас мучительно несносен:Ну, что глядит?! Наверно, злой и хмурый,Он равнодушно думает, раскосый:«Вот дура!»1927
«Веди меня по бездорожью…»
Веди меня по бездорожью,Куда-нибудь, когда-нибудь.И пусть восторгом невозможнымТревожно захлебнется грудь.Сломай положенные сроки,Сломай размеренные дни!Запутай мысли, рифмы. строки,Перемешай! Переверни!Так, чтоб в душе, где было пусто,Хотя бы раз, на зло всему,Рванулись бешеные чувства,Не подчиненные уму.1928 (Из сборника «Стихи о себе», 1931)
Старый квартал
Занавески на окнах. Герань.Неизбежные вспышки герани.В предрассветную, мглистую раньТонут улицы в сером тумане.День скользит за бессмысленным днем,За неделей — бесследно — неделя.Канарейка за темным окномЗаливается жалобной трелью.Резкий ветер в седой вышинеБьется в стекла, мешая забыться.Иногда проступают в окнеНеприметные, стертые лица.А в бистро нарастающий хмельЗаметает покорные стоны.И над входом в убогий отельВ темной нише смеется Мадонна.1928 (Из сборника «Стихи о себе», 1931)
«Говорили о злобе пожарищ…»
Говорили о злобе пожарищ,В черном небе густела гроза.Говорили при встрече — «товарищ»,Никогда не смотрели в глаза.Узнавали по голосу вести,Мимоходом, на остром ветру.В мутном мраке фабричных предместийНаходили ограбленный труп.Рано, в сумерках, дом запирали,Спать ложились и света не жгли.По утрам в гимназическом залеПовторяли: «Вчера увели…»И за наглым разбойничьим свистомОпьяневших от крови солдатЧетко слышался в воздухе мглистомНепрерывный и жуткий набат.В расплескавшейся мутной стихии,В первобытной, запутанной тьме —Были ночи, как сны, — огневые,были лица — белее, чем мел.И в рассветном молочном тумане,В час, когда расточается мгла,Где-то вспыхивала и рослаНапряженная радость восстанья.1928 (Из сборника «Стихи о себе», 1931)
«Покориться неизбежности…»
Покориться неизбежности.Подчинить себя больничным будням.Знать, что это будет очень долго.И — читать.И порой, полузакрыв глаза,Вытянувшись, улыбаясь тихо,Чувствовать в себе движенье новойЖизни.И не допускать — избави Бог! —Жечь, ломать, уничтожать в зачатьи,Преодолевать усильем страшным волиМысль о доме,Так же, как когда увозят мертвых —Искушенье — приоткрыть глаза.1929
«С такой тяжелой головой…»
С такой тяжелой головой,С таким тяжелым животом,Беспомощной, полуживойЖиву, не помня ни о чем.Живу, нанизывая дни,Как нитку одноцветных бус.Зажгу вечерние огни,Зажгу и жалко улыбнусь.Из-за чего? И для чего?Пусть я сама не подошла,Не рассказала ничего,Стихов последних не прочла.Но камень давит жизнь моюИ неподвижная тоска.Я прошлого не узнаюВ твоих расширенных зрачках.Как страшно — невеселый друг! —Как трудно жить с такой тоской,В кольце бессильно сжатых рук,Неверующей и больной,С такой свинцовой головой…1929
«Молчанья ничто не нарушит…»
Молчанья ничто не нарушит —Я сделала жизнь простой.Ввела я и тело и душуВ давно желанный покой.Без мысли, без слов и проклятийОгромные дни скользят.И синий больничный халатикУдобней, чем всякий наряд.А руки висят, как плети.Я будто совсем не жива.И нечего мне ответитьНа ласковые слова.1929 (Из сборника «Стихи о себе», 1931)
«Шепчет ночь, колдунья и пророчица…»
Шепчет ночь, колдунья и пророчица,Шепчет ночь тревожные слова.Больше думать ни о чем не хочется,Но от дум пылает голова.Синий сумрак в незнакомой комнате,Смесь теней и шорохов глухих.И всю жизнь, должно быть, буду помнить яЭти ночи, мысли и стихи.Шепчет ночь слова такие странные,Припадает к синему окну.Вот оно, — хорошее, желанное,Свято окрылившее весну.Только это сердце не устало бы,Если б только жизнь не солгала…Вторит ночи тоненький и жалобныйДетский плач из темного угла.1929 (Из сборника «После всего», 1949)
«Там завелись осторожные черти…»
Там завелись осторожные черти,Сумрак шуршит и колдует за печкой.Жизнь догорает копеечной свечкой.Белые девушки грезят о смерти.Шепчутся в окнах: «Мы ждали, мы ждали…»Вторит им улица: «Верьте, о, верьте!»Тихо смеются горбатые черти.Девушкам снятся лиловые дали.Сомкнуты губы, уронены руки.Дни одиноки и ночи бездомны.Хрупкие девушки с ликом МадонныСлушают нежно вечерние звуки.— Где это будет? Когда это было?— Где повторяется? Верьте, о, верьте!Жалко ласкаются с миной унылойЗлые, трусливые, липкие черти.1929
«Верно, мне не сделаться поэтом…»
Верно, мне не сделаться поэтом.Никогда, должно быть. Никогда.Отливает розоватым светомТихая вечерняя вода.Обволакиваясь пеной белой,Шелестит рассеянно фонтан.И впервые в мыслях прозвенело:— Жизнь проиграна и прожита.Сквозь узорчатую чащу листьевЗасветили разные огни.Пальмы в бочках грезят о Тунисе,Вспоминая солнечные дни.И в высоком небе сумрак зыбкийОбволакивает купола.Тихой, незамеченной улыбкойМолодость ненужная была.Обойду, к прошедшему остыну,Замолчу, исчезну в мутной мгле,Завещая маленькому сынуМысль о счастье и любовь к земле.1929
«В Люксембургском саду у газона…»
В Люксембургском саду, у газона,Против серого зданья Сената,На часы я смотрела когда-то,Притворяясь наивно влюбленной.В Люксембургском саду, у фонтана,В жаркий август (вовек не забуду!)Я поверила в яркое чудо.Было тихо, безлюдно и рано.Зелень свежая, воздух недвижный,Воробьишек пугливая стая…— Хорошо, что все это бываетТолько раз в нашей маленькой жизни.1929