Давно не говорим — «Спокойной ночи».Все горше жизнь от постоянных ссор.И с каждым днем все резче и корочеНаш деловой несложный разговор.Я не спрошу — где проведешь ты вечер,Я не скажу, кому пишу письмо.Я часто жду какой-то яркой встречи,И часто дом мне кажется тюрьмой.Нам трудно жить, самих себя скрывая,И все мучительнее быть вдвоем.Мы оба сердимся и оба знаем,Что больше мы друг друга не вернем.1932
«Плакать так, чтоб никто ничего не услышал…»
Плакать так, чтоб никто ничего не услышал,Плакать так, чтоб никто, никогда не узнал.Будут падать слова безнадежней и тише,Будет мертвый закат неестественно ал.Будет болью последней — стеклянная крышаИ последнею памятью — черный вокзал.Засвистят поезда. Засверкают оконца.Задрожат, заскользят, неизвестно куда.И прощальные блики холодного солнцаЗацелуют рванувшиеся поезда.И в усталых глазах в первый раз пронесется:Навсегда… Навсегда…1932
«Все это я еще, быть может…»
Все это — я еще, быть может,Но только — не совсем и я.В нем все понятно, все похоже,В нем жизнь кончается моя.Все это — я наполовину.Я, но без моего лица.Я неродившемуся сынуУже дала черты отца.Зачем? Как странно и как дико,Когда он — мой, и только — мой.Ведь жизнь ему с последним крикомДавала я, а не другой.И все любимое, родное,Всю душу темную мою,Все несодеянное мноюЕму сейчас передаю…1932
Тишина
Я не забуду темных зданий,Больших, нагроможденных лет,Ни темных встреч, ни расставанийЯ здесь не позабуду, нет.Я говорю, что не покину,Не променяю никогдаНа эту тихую равнинуМятущиеся города.Но потаенным знаньем знаю,Себе безмолвно говорю,Что жадно я в себя вбираюГустую, тихую зарю.Пусть суета проходит мимо,А дни по-новому полныПочти до боли ощутимой,С ума сводящей тишины.И больше ничего не надо —Ни встреч, ни жалоб, ни стихов, —Когда в траве высокой садаМелькают зонтики цветов.Когда в кустах белеют розы,И так безмолвны вечера,И запах теплого навозаЛетит с соседнего двора.Когда стихает голос ветра,И дышит пьяная земля,Когда на много километровОдни пшеничные поля.1932, Бужеле (Из сборника «Окна на север», 1939)
Ветер
Е.А.Голенищевой-Кутузовой
I. «Навеки — вот эти обои…»
Навеки: вот эти обои,Тарелки на круглом столе,И небо — такое седое —Над ширью несжатых полей.За садом — мычанье коровы,И в дымчатых тучах закат.И крики мальчишек в столовойИз мира иного звучат.Растерянность в каждом ответе,Удушливый дым папирос.Да ветер, озлобленный ветер,Как с цепи сорвавшийся пес.
II. «Все эти дни беспутный ветер…»
Все эти дни беспутный ветерШумел в саду, шумел в полях.Взметались ветви, словно плети,И зябла старая земля…Сидели дома, толковалиВсе об одном: да что, да как?…И заволакивались далиВ сырой вечерний полумрак.Должно быть, стал совсем несносенИ тихий сад, и тихий дом.И дым от крепкой папиросыВисел, как ладан, над столом.За эти дни покрылись лицаНепоправимой белизной.А в поле тихая пшеницаКазаться стала золотой.И над жестоким расставаньем,Над грудой равнодушных дел,Над человеческим страданьем —Холодный ветер свирепел.1932 (Из сборника «Окна на север», 1939)
«Мне приснился опять ряд больничных кроватей…»
Мне приснился опять ряд больничных кроватейИ на башне большие часы,Безнадежная боль о последней утратеИ навеки оставленный сын.Где-то жизнь волновалась, томила, шумела,Только стала жестокой, чужой.И сиделка в халате безжизненно беломПриносила мне вечный покой.Не боюсь я тупой, одинокой кончины(Ведь и жизнь веселей не была).Только мысль о беспомощно брошенном сыне…Только… Ночь я, всю ночь не спала.Все смотрела на пухлые детские губы,Суеверно крестила кровать.Нет, сейчас, в этой жизни, и стыдной, и грубой,Не хочу, не могу умирать.1933
О РОССИИ
Б.А.Подгорному
Я в жизни своей заплуталась.Забыла дорогу домой.Бродила. Смотрела. Устала.И быть перестала собой.Живу по привычке, без цели.Живу, никуда не спеша.Мелькают, как птицы, недели.Дряхлеет и гибнет душа.Однажды случайно, от скуки(Я ей безнадежно больна),Прочла я попавшийся в рукиКакой-то советский журнал.И странные мысли такиеВзметнулись над сонной душой…Россия! Чужая Россия!Когда ж она стала чужой?Россия! Печальное слово,Потерянное навсегдаВ скитаньях напрасно-суровых,В пустых и ненужных годах.Туда — никогда не поеду,А жить без нее не могу.И снова настойчивым бредомСверлит в разъяренном мозгу:Зачем меня девочкой глупойОт страшной родимой земли,От голода, тюрем и труповВ двадцатом году увезли?1933 (Из сборника «Окна на север», 1939)
«В нами не услышанных созвучьях…»
В нами не услышанных созвучьях,В нами не написанных стихах —Небо в молнийных, гремящих тучах,Небо в кудреватых облаках.Там живут крылатые драконы,Или ангелы, светлее дня,В небе бесконечном и бездонном,Полном вдохновенья и огня.А в глухих незвучных наших строчкахЖалобно трепещут тополя,Полевые, бледные цветочки,Милая и грустная земля.Не кляни ее, — погладь, потрогай.Вот она, усталая, в пыли.И змеится белая дорога,Тонущая в дождевой дали.Полюби ее! В своей невзгодеНам она так благостна-легка.И дорога белая уводит,Пропадая где-то в облаках.1933 (Из сборника «Окна на север», 1939)
«Мы мало прожили на свете…»
Мы мало прожили на свете,Мы мало видели чудес.Вот только — дымчатые этиОбрывки городских небес.И эти траурные зданьяВ сухой классической пылиДа смутные воспоминаньяМы из России привезли.В огромной жизни нам досталасьОт всех трагедий мировыхОдна обидная усталость,Невидимая для других.И все покорнее и тишеМы в мире таем, словно дым.О непришедшем, о небывшемУже все реже говорим.И даже в мыслях, как бывало,Не рвемся о огненную даль.Как будто прошлого не малоИ настоящего не жаль.1933 (Из сборника «Окна на север», 1939)
«Жужжит комар назойливо и звонко…»
Жужжит комар назойливо и звонко,Ночь голубеет в прорези окна.Спокойный облик спящего ребенка.И тишина. Навеки — тишина.Мне хочется, чтоб кто-то незнакомыйВ такой же напряженной тишине,В таком же старом деревянном домеСидел один и думал обо мне.В его окне — сиянье летней ночи,От сердца к сердцу — ласковая грусть.И несколько чужих, прекрасных строчекЯ нараспев читаю наизусть.1933, Эрувилль (Из сборника «После всего», 1949)