Я помню,Как в ночь летели звездные огни,Как в ночь летели сдавленные стоны,И путали оснеженные дниТревожные сцепления вагонов.Как страшен был заплеванный вокзал,И целый день визжали паровозы,И взрослый страх беспомощно качалМои еще младенческие грезыПод шум колес.Я помню,Как отражались яркие огниВ зеркальной глади темного канала,Как в душных трюмах увядали дни,И как луна кровавая вставалаЗа темным силуэтом корабля,Как становились вечностью минуты,А в них одно желание: «Земля!»Последнее — от бака и до юта —Земля… но чья?..Я помню,Как билось пламя восковых свечейУ алтаря в холодном каземате;И кровь в висках стучала горячейВ тот страшный год позора и проклятья;Как дикий ветер в плаче изнемог,И на дворе рыдали звуки горна,И расплывались линии дорогВ холодной мгле, бесформенной и черной,И падал дождь…1925
«Стучались волны в корабли глухие…»
Стучались волны в корабли глухие,Впивались в ночь молящие глаза.Вы помните — шесть лет тому назадМы отошли от берегов России.Я все могу забыть: и боль стыда,И эти годы темных бездорожий,Но страшных слов: «Да утопи их, Боже!» [3]Я в жизни не забуду никогда.1925 (Из сборника «После всего», 1949)
3
Н.Н. Кнорринг рассказывал, что когда «Генерал Алексеев» отходил от севастопольского причала, на берегу раздались проклятья в адрес отъезжающих.
В кафе
Вы смеетесь, милый мой сосед?Вас пьянят смеющиеся лица?Электрический, тяжелый свет,Женские мохнатые ресницы?Вы смеетесь? Отчего у васСмех такой подчеркнуто-счастливый?Чокнемся за одного из нас,Здесь кричащих за бокалом пива.Здесь светло, крикливо и смешно.Губы в медленной улыбке стынут.— А на севрских улицах темно.— А на севрских улицах пустынно.Змейкою дымок от папирос,Взгляд веселый, и огни в тумане, —Этот тонкий медленный наркозРано или поздно одурманит.Воздух бьет в раскрытое окно,Тает смех и дерзкий и несмелый.— Друг мой или недруг, все равно —Чокнемся, пока не надоело?1926
Я не помню
Переплески южных морей,Перепевы северных вьюг —Все смешалось в душе моейИ слилось в безысходный круг.На снегу широких долинУ меня мимозы цветут,А моя голубая полыньОдинакова там и тут.Я не помню, в каком краюТак зловеще-красив закат.Я не знаю, что больше люблю —Треск лягушек или цикад.Я не помню, когда и гдеГолубела гора вдали,И зачем на тихой водеЗолотые кувшинки цвели.И остались в душе моейНедопетой песней без словПерезвоны далеких церквей,Пересветы арабских костров.1926 (Из сборника «Стихи о себе», 1931)
«Мне нравилось солнце и душный сирокко…»
Мне нравилось солнце и душный сирокко,И мягкие линии дальних гор,И синее море, когда с востокаПылал широкий багряный костер.Любила библейность, когда на закатеАрабы водили овечьи стада,И ветер трепал мое синее платье,И кровью отсвечивала вода.Но море, закат и маслинные рощиТак просто, так радостно я отдалаЗа мелкий, ненастный,Ленивый дождик,За мутные капли по глянцу стекла.1926
«Зацветают в Париже каштаны…»
Зацветают в Париже каштаны,Как венчальные строгие свечи.Опускается вечер туманный —По весеннему дымчатый вечер.За оградой туманного садаСумрак полон томленьем и ленью.Лиловеют за ржавой оградойЧуть расцветшие кисти сирени.А уж сердце быть прежним не может,Стало новым, взволнованно-странным —Оттого, что в аллеях каштаныНа венчальные свечи похожи.1927, Париж (Из сборника «После всего», 1949)
Версаль
Мы миновали все каналы,Большой и Малый Трианон.Над нами солнце трепеталоИ озаряло небосклон.Мы отходили, уходилиПод сводом сросшихся аллей,Не слышали автомобилей,Не видели толпы людей.И там в глуши, у статуй строгих,Под взглядом их незрячих глаз,Мы потеряли все дороги,Забыли год, и день, и час.Мы заблудились в старом парке —В тени аллей, в тени веков.И только счастье стало ярким,Когда рванулось из оков.1927 (Из сборника «Стихи о себе», 1931)
«Всегда все то же, что и прежде…»
Всегда все то же, что и прежде,И пестрота больших витрин,И кукольные лица женщин,И жадные глаза мужчин.Под сеткой закопченной пыли,На тихом берегу рекиСкользящие автомобилиШвыряют наглые рывки.Вдоль стен расхлябанной походкой,С улыбкой лживой и ничьей,Проходит медленно кокоткаВ венке из солнечных лучей.И в головном уборе клиномМонашка — Божья сирота —С ключами на цепочке длиннойВлачит распятого Христа…А я хочу — до боли — жить,Чтоб не кляня, не хмуря брови,Весь этот подлый мир любитьСлегка кощунственной любовью.1927 (Из сборника «Стихи о себе», 1931)
Пилигримы
Мы долго шли, два пилигрима,Из мутной глубины веков,Среди полей необозримыхИ многошумных городов.Мы исходили все дороги,Пропели громко все псалмыС единственной тоской о Боге,Которого искали мы.Мы шли размеренной походкой,Не поднимая головы,И были дни, как наши четки,Однообразны и мертвы.Мы голубых цветов не рвалиВ тумане утренних полей.Мы ничего не замечалиНа этой солнечной земле.В веках, нерадостно и строго,День ото дня, из часа в час,Мы громко прославляли Бога,Непостижимого для нас.И долго шли мы, пилигримы,В пыли разорванных одежд.И ничего не сберегли мы —Ни слез, ни веры, ни надежд.И вот, почти у края гроба,Почти переступив черту,Мы вдруг почувствовали обаУсталость, боль и нищету,Когда в тумане ночи душнойНам обозначился вдалиПустой, уже давно ненужный,Неверный Иерусалим.19 — VI — 1927
«Папоротник, тонкие березки…»
Папоротник, тонкие березки,Тихий свет, вечерний тихий свет,И колес автомобильный следНа пустом и мшистом перекрестке.Ни стихов, ни боли, ни мучений,Жизнь таинственно упрощена,За спиной — лесная тишина,Нежные, взволнованные тени.Только позже, на лесной опушкеТихо дрогнула в руке рука…Я не думала, что жизнь хрупка,Как фарфоровая безделушка.1927
Желания
Я двух желаний не могу изжить,Как это ни обидно, и ни странно:Стакан наполнить прямо из-под кранаИ крупными глотками воду пить.Пить тяжело и жадно. А потомСорвать с себя замызганное платьеИ, крепко вытянувшись на кровати,Заснуть глубоким и тяжелым сном.1927, Париж (Из сборника «После всего», 1949)