Чтение онлайн

Когда-то пальцы были моим слабым местом, это не мешало в боксе, однако в самбо, дзюдо или карате серьезно вредило. Беглый японский коммунист, преподававший в разведшколе рукопашный бой, полгода заставлял меня крутить пятерней медные шарики и толочь кистью зерно в ступке. Это сейчас доставляло мне некоторую пользу.

Но все равно товарищ сенсей до совершенства меня не довел. Поэтому, я быстро выдыхаясь, скреб кедами по стене, пытаясь на чем-то закрепиться хоть символически. Наконец, носок остановился на каком-то выступе. Спасибо каменщику, халтурно положившему кирпич. Потом каменщик-халтурщик пособил мне еще пару раз.

Рука добралась до кровельного листа, прикрывающего подоконник, лист ободрал мне пальцы и хотел было съехать вниз, но я уже закрепился в оконном проеме и толкнул ладонью ставню. Несмотря на прохладное еще время, окно было не на щеколде. Наши интеллигенты при всей своей тяге к Западу, все делают по-нашему, "на живую соплю". Я рухнул в комнату и какую-то секунду "причесывал" взъерошенную психику. А чтобы заставить себя подняться, надо было приложить не меньше воли, чем там снаружи.

В этой комнате "совенка" не было, я кинулся во вторую. А там девочка спокойно "оперировала" какую-то игрушку, проявляя бодрые силы растущего интеллекта.

– Дядя Глеб, это вы звонком пользовались, да? Пока табуретку дотащила до двери, вы уже тю-тю, смылись. И пришли, наверное, через окно. Ай-яй-яй, такой шаловливый дядя.

– А что у тебя с животиком?

– А ничего. Я на горшок сходила и все перестало. Наверное, надо было вам позвонить, чтоб вы не волновались, да? Но я все равно телефона не знаю. Зато я много песенок знаю, только не агитки про Ленина и пионеров.

– Не повторяй все слова за мамой, ладно?.. А вот горшок - это отличная вещь, если подумать. Ладно, надо будет все же какую-нибудь таблеточку принять, когда мама или дядя доктор наконец появятся.

Я, нащупав в кармане случайно завалявшуюся сигаретину и спички, перебрался в другую комнату. Разложился там на диване и, захлопнув глаза, содержательно втягивал и выпускал дым, медитативно избавляясь вместе с ним от хлопот и напряжений.

Раздвинул веки, когда дверь в комнате скрипнула и возникли двое, заодно озарив меня светом. Розенштейн и милиционер.

– Да-да, товарищ милиционер, это совсем не вор, а наш знакомый, торопливо заобъясняла Лиза.
– Услышал, что ребенку плохо и примчался.

– Но он, знакомый ваш, это самое, по стене карабкался, - озадачился милиционер.
– И назвался кэгэбэшником.

– А он "это самое", потому что альпинист. А представился так, чтобы его пустили на стенку.

Пора и мне подключиться.

– Ага, я вчера с Эльбруса упал. Мне вообще пользоваться лифтом или лестницей психологически тяжело, все подмывает по вертикали полезть.

– Ну, ежели альпинист... и ни одна дверь не взломана, ладно я тогда отбыл, у меня еще пять вызовов... А ты парень с госбезопасностью не шути, там люди тупые, - и мент с миром, без проверки моей личности удалился.

– Как там дочка?
– спросил я у спокойно улыбающейся докторши.

– Да, ерундистика. Вчера холодильник размораживала, видимо творог утратил часть свежести, - объяснила Лиза.

– Наверное, еще "скорая" явится. Придется как-то отбрехиваться.

– Не явится. Нижний сосед только меня высвистал и милиционера... Да, особенно шикарно смотрится плащ "болонья", надетый прямо на майку.

– А я всегда так хожу зимой за пивом к ларьку. Если с "голой" грудью, то граждане пропускают без очереди даже с бидоном. Хотя им не меньше моего надо - народ-то у нас жалостливый. Там внизу таксист не торчит? Я ему много денег обещал, правда ничего не дал.

– Уехал таксист, наверное, обиделся... Ну, ты знатный параноид, Глеб.

– Причем, ни одна моя психопатология без твоего участия не обходится, Лиза.

– Ты последнюю неделю не звонил и я надеялась, что смогу избавиться от тебя.

– Твоя мечта, Лизавета, была близка к осуществлению. Почти на всю неделю меня посадили в клетку. Но, остальное, как говорится, без комментариев.

– Да, некоторые комментарии у тебя на физиономии написаны. Нос вырос, щеки спряталась, глаза словно фонарики. Ты явно не посиживал в солярии, потягивая гоголь-моголь.

– Гог-магог меня потягивал... Короче, Лиза, с таким шнобелем стал я похож на "ваших", как две капли одной воды. Ты сейчас на работу вернешься, к родным поносам?

– Нет, Глеб, отдежурю в следующий раз. Сейчас пойду, чего-нибудь состряпаю.

– Это хорошо звучит, доктор. Предлагаю из того творога, утратившего свежесть и невинность, сотворить блинчики. Насколько я понимаю, ничто не должно пропадать бесследно.

– Да уж такому людоеду, как ты, все сойдет...

Сегодня вечером я пялился не только на ее ноги или там попку, меня больше интересовало выражение глаз, завиток волос на виске, лепка скул и губ, а еще то, что и разглядеть невозможно.

Когда она коснулась своей щекой моей небритой физиономии, опять посетила волна, такая же сильная, как тогда, в машине. Только с пенкой, с обертонами, более насыщенная, легкая, и не снизу вверх она двигалась, а сверху вниз. Чисто сексуального фактора в ней было уже не сто, а пятьдесят процентов.

Наверное поэтому, когда Лиза вернулась с блинчиками или чем-то вроде, я уже умиротворенно сопел, уткнувшись проросшим носом в подушку. И снился мне "не рокот космодрома", "не трава у дома", а будто я, Лиза и "совенок" гуляем, взявшись за руки, по каким-то расчудесным чертогам. Дворец этот был не в стиле "ампир" или "барокко", не готический и не ренессансный. А что-то куда-более древнее или, наоборот, нечто из будущего. Гулкие объемы залов под мозаичными куполами. Внутренние дворики с водоемами, выложенными майоликой, с вьющимися цветами по стенам. Галереи с малахитовыми кошками, которые греются у подножия лазурных колонн, похожих на лотосы. Благоухающие сады, где на дорожках хрустит туф под ногами. В портике яшмовые лилии нежно окропляет фонтанчик, по углам которого лежат женщины-львицы из розового мрамора с гранитными когтями и глазами-ониксами, полными неги...

Утром я нашел Лизу рядом с собой. Она улеглась на этот неудобный полутораспальный диванчик лишь для того, чтобы по утру мои глаза первым делом вперились в нее.

– Говорят, доктор, что некоторым незрячим товарищам советские офтальмологи вернули зрение, воткнув новый хрусталик. Так вот, самый первый предмет, который попадался на глаза этим прозревшим, становился для них прямо-таки святыней. Даже если это был ночной горшок.

– Рано ты стал корчить из себя зрячего, товарищ чекист. Хотя, сны, судя по репликам, вылетавшим из твоего храпящего рта, у тебя довольно любопытные... Там были женщины с очами как ониксы?

– Тьфу на тех, кто подслушивает, включая меня самого. Там имелись полубабы-полухищницы с каменными глазами. И все у этих особей было минеральное...

– Ну, тогда пора изменить твой сновидение в лучшую сторону.

В прошлые визиты к даме я был тороплив, скор, а она непонятна и величава как пава, среди перышек которой затерялся какой-то блудный клоп. Кроме того, не приняв пару стаканов токайского вина, в кровать не укладывалась, как будто нуждалась в помутнении зрачков.

Но этим утром она была трезва, ни крепленное вино, ни темнота не закрывали от нее моего потрепанного лика. И она руководила мной, как искусный дирижер альтом или виолончелью. (Причем дирижирование это не казалось мне следствием, так сказать, ее большого секс-опыта, а скорее плодом внимательности и интуиции.)