Чтение онлайн

– Разрешите обратиться. А как проветриваться?
– решил уточнить я.

– Маков будет нас всех проветривать, особенно как зеленого горошка накушается, - ответил вместо подполковника старлей.

– Правильно, - одобрил Остапенко.
– Это мы возложим на Николая... Итак, сообщаю график дежурства, сегодня ночью - старший лейтенант Колесников, завтра прапорщик Маков, послезавтра - если понадобится - я. Потом все по новой. Вопросы есть?

– Есть. Как, товарищ подполковник, нам дежурить, не имея возможности применить оружие по противнику?
– обратился старший лейтенант Колесников.

– Вопрос ясен. Заступающий на дежурство возможность такую заимеет, поскольку получит пистолет из этого вот ящика.

– У меня тоже сверхразумный вопрос, - возник я, - почему меня исключили из графика дежурства?

– Радоваться надо, Глеб, выспишься ночью ведь, - с заботой сказал подполковник и его ласковый тон был почти естественным.
– Ты ведь у нас вместе с Александром Гордеевичем в научной группе. Тебе думать надо, а не стоять на стреме.

Мне этот приказ совсем не понравился, он как будто меня выставлял из рядов советского офицерства.

Оружия у меня нет и не предвидится. Кроме того, кто-то всю ночь проторчит на посту - однако, не я и не Хасан. На кого вся эта бдительность рассчитана, на внешнего или внутреннего противника? Конечно, может статься, Хася вышел из доверия у Остапенко, и мою персону просто подключили к процессу разоружения иракского коллеги. Причем в известность не поставили, потому что не было возможности со мной перешептнуться... Или эти козлы в чем-то меня заподозрили? Решили, чего доброго, что я небрежно, с преступной халатностью истолковывал выходящие сведения Бореевской аппаратуры и заманил группу к заминированной дамбе. Но я же, наоборот предостерегал. Тогда в чем дело?

Когда настала ночь, я долго не мог заснуть, слушая как Серегины башмаки стучат по обшивке. Не элеутерококк мне требовался, а что-то другое. Например, снотворное. Я в принципе предвидел у себя бессонницу, она и раньше случалась в неприятных ситуациях. Но офицер ГБ, мающийся от бессонницы, подозрителен - а вдруг ему остался один шаг до маниакально-депрессивного психоза.

Дома меня хорошо спасал от этого недуга Ленин. Вернее один из томов полного собрания сочинений. Но такого лекарства в командировке я был лишен, поэтому перед отъездом одну их упаковок аспирина аккуратно расклеил и зарядил люминалом, то есть фенобарбиталом. А затем положил в нашу аптечку, слегка надорвав кончик - для опознания.

Остапенко еще не дрых, поэтому мне пришлось бормотнуть что-то про озноб, а затем уж достать "колесо". Но дальше дрыхлось на пять баллов, как будто никаких неприятностей. Даже снилось, что я конь, который всех лягает.

А наутро стало известно, что островок прочно припопился к одному месту и течение нас больше никуда не тащит. Выглянув из люка, легко было заметить, что хотя воды вокруг еще предостаточно, но можно двигаться в любую сторону. Похоже, даже без надувной лодки. Правда не бегом, а аккуратным пешим ходом. Баранка сделал промер собственным телом - воды оказалось по ордена. Однако подполковник и в этот раз посчитал любые движения лишними. Будем ждать вертолет и точка. Уперся Петрович, выражая какую-то одномерную мысль - проклятый циклоид.

Я когда ботинки стал натягивать - все-таки несолидно в носках при начальстве - вдруг почувствовал, что-то мешает левому мизинцу правой ноги. Я скинул свою обувку, хорошенько потряс, из нее вылетело несколько щепочек и обрывок бумажки. Первые несколько секунд я не обратил на него никакого пристального внимания. Потом, когда в кабину залез Колесников с котелком, где плескался чай, - вскипяченный снаружи, на примусе, - в голове сработал переключатель. Интерес пробудился и тогда я спешно прикрыл таинственную бумажонку подошвой другого ботинка.

– Комары здесь зело вредные, за ночь умучили как фашисты, - сказал Серега, позевывая, - может, Кольке они по вкусу придутся. Он у нас все-таки фрукт земли сибирской, и к разному гнусу более привычный.

– Враги-то не шуршали по кустам, не шлепали ли ластами аквалангисты из американского спецподразделения "тюлени", не полз ли сквозь грязь китайский спецназ с гордым именем "красные черви"?
– лениво полюбопытствовал я, как будто со скуки.

Улыбка старлея спряталась в рот.

– Больно вы скептические стали, Глеб Анатольевич, сразу видно что в ученые подались... Ладно, пойду-ка рожу сполосну.

– Если хорошо помыть и потереть, Сережа, то даже рожа приобретет интеллигентное выражение лица.

Старший лейтенант, казалось, с трудом смирил свои голосовые связки, собравшиеся произвести какие-то нехорошие слова, и громко полез наружу.

Я оглянулся. В кабине из наших остались только Дробилин, что мучительно спал после очередной порции анальгина с реланиумом, и Маков, тот через раскуроченное днище пытался добраться до коленчатого вала. А еще присутствовал Хасан, который, прикрыв глаза, напевал что-то свое родное и заунывное.

Я аккуратно отлепил бумажку от своей подметки и зажал между пальцев руки - так, чтобы сбоку ничего не было заметно. На ней нашел чиркнутые по-арабски слова.

"Начальство на родине приговорило тебя. Человек с усами и кепкой получил приказ не упустить тебя и доставить на север для расправы."

Ногти моментально искрошили бумажку, а мысли вихрем закружились по голове.

Кто сделал писульку? Арабским, кроме меня, владеют еще тут двое. Остапенко и Хасан. Но Илья Петрович, судя по имеющимся у него усам и кепке, и есть тот, кто получил приказ. Значит, Хася тоже вышел на сцену. Ясно, что он не такой уж чайник и внимательно приглядывает за нами. Может, не совсем понимает, как работает наша аппаратура, но зато догадался о том, что мы пытаемся надрать американцам хвост. И еще вот - он мог ненароком услышать то, чему не был я свидетелем. Например, когда я вылезал полюбоваться обстановкой, а по возвращении заметил потревоженную коробку для шифрограмм и взъерошенные взгляды Колесникова с Остапенко...

Ага, что-то проклевывается, какая-то шифрограмма могла поступить непосредственно перед аварией на дамбе. Причем из багдадской резидентуры. А Серега потом пустил "дымовую завесу", дескать, сообщение не пробилось из-за помех.

Что-то случилось в Москве. Наверное... наверное, как-нибудь вскрылось, что я действительно отмазал Лизу Розенштейн от статьи и помог ей оказаться за бугром. И пошла накрутка. Мол, Рейфман с Розенштейн цэрэушники, а Фролов с ними активно сотрудничал, получая взамен золото в слитках и червонцах, а также драгоценные камушки россыпью. Должно быть, какой-нибудь хреноплет пришпилил мне и организацию Затуллинского перелома шеи. В Комитете, допустим, прознали, что я накануне названивал Киянову. Могли даже поднять Никиту и, выпотрошив его, составить полный протокол моего наезда на Андрея Эдуардовича. А Сайко, наверное, побоялся прикрыть меня, против всех правил Комитета не попрешь. В общем, все единогласно при одном воздержавшемся - постановили, что я самый виноватый, и мое отсутствие на кворум не повлияло.

Теперь остается представить, что меня ожидает в Москве. Полный букет обвинений: "измена родине", "подлог", "соучастие в убийстве". И родина, сурово глянув в мою сторону трехголовым змеем трибунала, одним дуновением отправит меня в одиночную камеру, где останется лишь ждать пропуска на тот свет. По крайней мере, предложенный ассортимент услуг окажется скудным: расстрел в упор, чтоб другим неповадно было, пожизненный дурдом с опытами на мозге (в частности, с пересадкой лобных долей от свиньи), пятнадцать лет строгого режима на урановых рудниках. И это все, несмотря на мою верную службу, на приверженность большому коммунистическому делу, несмотря на то, что совершил я лишь должностной проступок и мелкую шалость.