Последний дар утраченного рая. Поэты русской эмиграции 1920–1940-х годов, Бунин Иван Алексеевич

Последний дар утраченного рая. Поэты русской эмиграции 1920–1940-х годов

Бунин Иван Алексеевич

Шрифт:

Встреча

Месяц рогатый Над хатой горбатой Обгорелой, осиротелой. Воет у хаты Пес бесприютный, Осиротелый… Слышит месяц рогатый: «Вставайте, родные! Вставайте! Сына, солдата встречайте! В жарком бою убитого, В поле зарытого». Видит месяц рогатый: Один за другим Выходят из хаты Встречать солдата. Скрылся за гору месяц рогатый. Воет, воет у хаты Пес бесприютный, Лохматый… Ноябрь 1943

Георгий Голохвастов

(1881–1963)

Свеча

Благой со строгими глазами Темнеет Спас: благая Русь. Я вновь в былом… Опять молюсь Я пред родными образами. Молитвы детские шепча… О чем же крупными слезами Так плачет белая свеча? (Из сборника «Полусонеты», 1931)

Вьюга

Всю ночь мело. Бил ветер ставней И жутко плакал у окна… И, одинокая, без сна Душа томилась болью давней, Молясь все ярче, все страстней, Чтоб эта вьюга замела в ней И самый след минувших дней. (Из сборника «Полусонеты», 1931)

«Всем жизнь моя была богата…»

Всем жизнь моя была богата: Любовью, песней и вином, — Так пусть же вечер за окном! Полны живого аромата Былые сны, и их красу С собой, под грустный блеск заката, Я в сон последний унесу. 1929

Владислав Ходасевич

(1886–1939)

«Я родился в Москве. Я дыма…»

Я родился в Москве. Я дыма Над польской кровлей не видал, И ладанки с землей родимой Мне мой отец не завещал. России – пасынок, а Польше — Не знаю сам, кто Польше я. Но: восемь томиков, не больше, — И в них вся родина моя. Вам – под ярмо ль подставить выю Иль жить в изгнании, в тоске. А я с собой свою Россию В дорожном уношу мешке. Вам нужен прах отчизны грубый, А я где б ни был – шепчут мне Арапские святые губы О небывалой стороне. 23 апреля 1923

Берлинское

Что ж? От озноба и простуды — Горячий грог или коньяк. Здесь музыка, и звон посуды, И лиловатый полумрак. А там, за толстым и огромным Отполированным стеклом, Как бы в аквариуме темном, В аквариуме голубом — Многоочитые трамваи Плывут между подводных лип, Как электрические стаи Светящихся ленивых рыб. И там, скользя в ночную гнилость, На толще чуждого стекла В вагонных окнах отразилась Поверхность моего стола, — И, проникая в жизнь чужую, Вдруг с отвращеньем узнаю Отрубленную, неживую, Ночную голову мою. 14–24 сентября 1922

Перед зеркалом

Я, я, я. Что за дикое слово? Неужели вон тот – это я? Разве мама любила такого, Желто-серого, полуседого И всезнающего, как змея? Разве мальчик, в Останкине летом Танцевавший на дачных балах, — Это я, тот, кто каждым ответом Желторотым внушает поэтам Отвращение, злобу и страх? Разве тот, что в полночные споры Всю мальчишечью вкладывал прыть, — Это я, тот же самый, который На трагические разговоры Научился молчать и шутить? Впрочем – так и всегда на средине Рокового земного пути: От ничтожной причины – к причине, А глядишь – заплутался в пустыне, И своих же следов не найти. Да, меня не пантера прыжками На парижский чердак загнала. И Вергилия нет за плечами, — Только есть одиночество – в раме Говорящего правду стекла. 18–23 июля 1924

Пробочка

Пробочка над крепким йодом! Как ты скоро перетлела! Так вот и душа незримо Жжет и разъедает тело. 17 сентября 1921, Бельское Устье

«Перешагни, перескочи…»

Перешагни, перескочи, Перелети, пере- что хочешь — Но вырвись: камнем из пращи, Звездой, сорвавшейся в ночи… Сам затерял – теперь ищи… Бог знает, что себе бормочешь, Ища пенсне или ключи. Весна 1921, 11 января 1922

Петр Потемкин

(1886–1926)

Переход

Тропинка тоненькой веревкой Мостится с кручи в глубину. Одна ошибка – шаг неловкий, — И приведет она ко дну. Но в ней спасенье. Иди же. Ну! Ты впереди с ребенком нашим, Я позади, как вьючный мул. От горьких чаш все к горшим чашам Нас в эту бездну окунул Контрабандистский караул. Ты помнишь вишенье и камни, И зыбкий мостик чрез ручей? Сказала все твоя рука мне В тот миг кончавшихся страстей, Где человек уже ничей. Еще усилие – и берег, Еще последний вздох – и лед! И сердце верит и не верит, И ждет, и уж давно не ждет… А вдруг она с ним не дойдет? И страшно тем, что нету страха — Все ужасом в душе сожгло. Пусть вместо лодки будет плаха, На ней топор, а не весло — Ах, только бы перегребло! И вот он, Днестр, закрытый в кручи, Как ход огромного крота, И первый лед, сырой, тягучий, И ветра из-за каждого куста Всешелестящие уста. И лодки нет! И нет надежды, И я один! И ты одна! Но тихо открывает вежды Ребенок, вспрянувший от сна… Нет, мы перебежим, жена!

Шуршит ледок, А сердце бьется… А вдруг челнок Перевернется. И берег нем, А сердце бьется… Не лучше ль тем, Кто остается? Ну, не смешно ль, Как сердце бьется… Утихла боль, Тоска уймется. Родная Русь, Как сердце бьется… Когда вернусь И все вернется? 1920

Эйфелева башня

Красит кисточка моя Эйфелеву башню. Вспомнил что-то нынче я Родимую пашню. Золотится в поле рожь, Мух не оберешься. И костей не соберешь, Если оборвешься. А за пашней синий лес, А за лесом речка. Возле Бога у небес Крутится дощечка. На дощечке я сижу, Кисточкой играюсь. Эх, кому я расскажу И кому признаюсь. 1926

Яр

Не помню названья – уплыло, Не помню я весь формуляр. Да разве в названии сила? Пускай называется: «Яр». Ценитель развесистой клюквы, Веселый парижский маляр, Две странные русские буквы На вывеске выписал: «Яр». И может быть, думал, что это Фамилия древних бояр, Царивших когда-то и где-то, — Две буквы, два символа: «Яр». Окончил и слез со стремянки, И с песней отправился в бар… И тотчас досужие янки Пришли и увидели: «Яр». И в новой пунцовой черкеске Боярский потомок, швейцар, В дверях отстранил занавески, Чтоб янки вошли в этот «Яр». И янки вошли и сидели, И пили под звуки гитар, И ярко горели и рдели Две буквы на вывеске: «Яр». Их грабили много и долго, Но князь открывал им «Вайт-Стар», Но пела княгиня им «Волгу», И мил показался им «Яр». Приятно все вспомнить сначала, В каком-нибудь там слиппинг-кар, Как дама о муже рыдала Расстрелянном там, в этом «Яр». Как, в рот запихавши кинжалы, Как гончая, худ и поджар, Какой-то забавнейший малый Плясал в этом бешеном «Яр». 1926

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10-12

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Последний дар утраченного рая. Поэты русской эмиграции 1920–1940-х годов

Бунин Иван Алексеевич

Шрифт: