В холодных душах свет зари,Пустые вечера.А на бульварах газ горит,Весна с садами говорит.Был снег вчера.Поет сирень за камнем стен,Весна горит.А вдалеке призыв сирен,Там, пролетая сквозь сирень,Автомобиль грустит.Застава в розовом огнеНад теплою рекой.Деревня вся еще во сне,Сияет церковь на холме,Подать рукой.Душа, тебе навек блуждатьСредь вешних вьюг.В пустом предместье утра ждать,Где в розовом огне годаПлывут на юг.Там соловей в саду поет, Клонит ко сну.Душа, тебя весна зовет,Смеясь, ступи на тонкий лед,Пойди ко дну.Сирени выпал легкий снег В прекрасный час.Огромный ангел на холме, В холодном розовом огнеУстал, погас.1928
«За стеною жизни ходит осень…»
За стеною жизни ходит осеньИ поет с закрытыми глазами.Посещают сад слепые осы,Провалилось лето на экзамене.Все проходит, улыбаясь мило,Оставаться жить легко и страшно.Осень в небо руки заломилаИ поет на золоченой башне.Размышляют трубы в час вечерний,Возникают звезды, снятся годы,А святой монах звонит к вечерне,Медленно летят удары в горы.Отдыхает жизнь в мирах осенних,В синеве морей, небес в зените,Спит она под теплой хвойной сеньюУ подножья замков из гранита.А над ними в золотой пустынеКажется бескраен синий путь.Тихо реют листья золотыеК каменному ангелу на грудь.
«Я люблю, когда коченеет…»
Я люблю, когда коченеетИ разжаться готова рука,И холодное небо бледнеетЗа сутулой спиной игрока.Вечер, вечер, как радостна вечность,Немота проигравших сердец,Потрясающая беспечностьГолосов, говорящих: конец.Поразительной тленностью полны,Розовеют святые тела,Сквозь холодные, быстрые волныОтвращенья, забвенья и зла.Где они, эти лунные братья,Что когда-то гуляли по ней?Но над ними сомкнулись объятьяЗолотых привидений и фей.Улыбается тело тщедушно,И на козырь надеется смерд.Но уносит свой выигрыш – душу —Передернуть сумевшая смерть.
Юрий Одарченко
(1903–1960)
«На вокзале, где ждали, пыхтя, паровозы…»
На вокзале, где ждали, пыхтя, паровозы,Вы спеша уронили три красные розы.Ваш букет был велик, и отсутствия розНе заметил никто, даже сам паровоз.На асфальте прекрасные красные розы,Синий дым, как вуаль, из трубы паровоза.Я отнял у асфальта сияние розИ забросил в трубу – похвалить паровоз.Это редкость: прекрасную красную розу,Ожидая отход, проглотить паровозу.И по вкусу пришлося сияние роз,Как разбойник в лесу, засвистел паровоз.На стеклянном, огромном, бездомном вокзалеМне три красные искры в ладони упали,Зажимая ладонь, было больно до слез —Мне прожгло мое сердце сияние роз.
Я умираю бессловесно,Как умирает скот.Теперь давным-давно известно:Так умирал народ.На сердце каждого солдатаПриколот Богом алый бант,Но почитается за братаСолдатом русский эмигрант.В раю с войною будет тесно —Апостол шепчет у ворот —Но этот умер бессловесно,Как умирал народ!
5
Кирилл Дмитриевич Померанцев (1906–1991) – поэт, журналист, литературный критик, мемуарист.
Ирина Кнорринг
(1906–1943)
«Россия! Печальное слово…»
Россия! Печальное слово,Потерянное навсегдаВ скитаньях напрасно суровых,В пустых и ненужных годах.Туда – никогда не поеду,А жить без нее не могу.И снова настойчивым бредомСверлит в разъяренном мозгу:«Зачем меня девочкой глупойОт страшной, родимой земли,От голода, тюрем и труповВ двадцатом году увезли!»1933, Париж
Мыши
Мыши съели старые тетрадки,Ворох кем-то присланных стихов.Мыши по ночам играют в пряткиВ сонном сумраке углов.Мыши съели письма из России,Письма тех, кого уж больше нет,Пыльные огрызочки смешные —Память отошедших лет.Мыши сгрызли злобно и упрямоВсе, что нам хотелось сохранить:Наше счастье, брошенное нами,Наши солнечные дни.Соберем обгрызенные части,Погрустим над порванным письмом:Больше легкого, земного счастьяПо клочкам не соберем…Сделает иным, ненастоящимЭтот мир вечерняя заря.Будет в окна падать свет мертвящийУличного фонаря.Ночью каждый шорох чутко слышен,Каждый шорох, как глухой укор:Это гложат маленькие мышиВсе, что было до сих пор.1931
«Я люблю заводные игрушки…»
Я люблю заводные игрушкиИ протяжное пенье волчка,Пряди русых волос на подушкеИ спокойный огонь камелька. Я люблю в этом тихом покое,После бешеной сутолки дня,Свое сердце, совсем ледяное,Хоть немножко согреть у огня. Я люблю, когда лоб мой горячийТронет ласково чья-то ладонь.А в углу – закатившийся мячикИ бесхвостый, облупленный конь.Позабыв про тоску и усталость,Так легко обо всем говорить…Это все, что мне в жизни осталось, Все, что я научилась любить.1934
«Темнота. Не светят фонари…»
Темнота. Не светят фонари. Бьют часы железным боем где-то.Час еще далекий до зари, Самый страшный час – перед рассветом. В этот час от боли и тоскиТак мучительно всегда не спится.Час, когда покорно старикиУмирают в городской больнице.Час, когда, устав от смутных дел, Город спит, как зверь настороженный,А в тюрьме выводят на расстрел Самых лучших и непримиренных.1942
Анатолий Штейгер
(1907–1944)
«Мы говорим о розах и стихах…»
Мы говорим о розах и стихах,Мы о любви и доблести хлопочем,Но мы спешим, мы вечно впопыхах, —Все на бегу, в дороге, между прочим.Мы целый день проводим на виду.Вся наша жизнь на холостом ходу,На вернисаже, бале и за чаем.И жизнь идет. И мы не замечаем.1928
«Неужели навеки врозь…»
Неужели навеки врозь?Сердце знает, что да, навеки.Видит все. До конца. Насквозь.Но не каждый ведь скажет: «Брось,Не надейся» – слепцу, калеке…1936, Париж
«В сущности, так немного…»
В сущности, так немногоМы просим себе у Бога:Любовь и заброшенный дом,Луну над старым прудомИ розовый куст у порога.Чтоб розы цвели, цвели,Чтоб пели в ночи соловьи,Чтоб темные очи твоиНе подымались с земли…Немного? Но просишь года,А в Сене бежит водаЗеленая, как всегда.И слышится с неба ответНе ясный. Ни да, ни нет.1930