Вы помните былые дни,Когда вся жизнь была иною?!Как были праздничны ониНад петербургскою Невою!!Вы помните, как ночью, вдруг,Взметнулись красные зарницыИ утром вдел Санкт-ПетербургГвоздику юности в петлицу?..Ах, кто мог знать, глядя в тот разНа двухсотлетнего гиганта,Что бьет его последний часНа Петропавловских курантах!..И вот, иные дни пришли!И для изгнанников дни этиИдут вдали от их землиТяжелой поступью столетий!..1923
Арсений Несмелов
(1889–1945)
На водоразделе
Воет одинокая волчихаНа мерцанье нашего костра.Серая, не сетуй, замолчи-ка,Мы пробудем только до утра.Мы бежим, отбитые от стаи,Горечь пьем из полного ковша.И душа у нас совсем пустая,Злая, беспощадная душа.Всходит месяц колдовской иконой,Красный факел тлеющей тайги…Вне пощады мы и вне закона,Злую силу дарят нам враги.Ненавидеть нам не разучиться,Не остыть от злобы огневой…Воет одинокая волчица,Слушает волчицу часовой.Тошно сердцу от звериных жалоб,Неизбывен горечи родник…Не волчица – родина, пожалуй,Плачет о детенышах своих.1931
Голод
Удушье смрада в памяти не смыл Веселый запах выпавшего снега, По улице тянулись две тесьмы, Две колеи: проехала телега. И из нее окоченевших рук, Обглоданных – несъеденными – псами,Тянулись сучья… Мыкался вокруг Мужик с обледенелыми усами. Американец поглядел в упор:У мужика под латаным тулупомТопорщился и оседал топорТяжелым обличающим уступом.У черных изб солома снята с крыш,Черта дороги вытянулась в нитку. И девочка, похожая на мышь, Скользнула, пискнув, в черную калитку.1931
Письмо
Листик, вырванный из тетрадки,В самодельном конверте сером,Но от весточки этой краткойВеет бодростью и весельем.В твердых буквах, в чернилах рыжих,По канве разлиновки детской,Мысль свою не писал, а выжегМой приятель, поэт советский:«День встает, напряжен и меток,Жизнь напориста и резва,Впрочем, в смысле свиных котлетокНас счастливыми не назвать.Все же, если и все мы тощи,На стерляжьем пуху пальто,Легче жилистые наши мощиВетру жизни носить зато!..»Перечтешь и, с душою сверив, Вздрогнешь, как от дурного сна:Что, коль в этом гнилом конверте,Боже, подлинная весна?Что тогда? Тяжелей и горшеНе срываются с якорей.Злая смерть, налети, как коршун,Но скорей, скорей… Скорей!
Мать Мария (Скобцова)
(1891–1945)
«Не голодная рысит волчиха…»
Не голодная рысит волчиха,Не бродягу поглотил туман,Господи, не ясно и не тихоСредь Твоих оголодавших стран.Над морозными и льдистыми рекамиРеки ветра шумные гудят.Иль мерещится мне только между намиВестников иных тревожный ряд?Долгий путь ведет нас всех к покою(Где уж там, на родине, покой?),Лучше по звериному завою,И раздастся отовсюду вой.Посмотрите, – разметала вьюгаКосмы дикие свои в простор.В сердце нет ни боли, ни испуга,И приюта нет средь изб и нор.Нашей правды будем мы достойны,Правду в смерть мы пронесем, как щит.Господи… неясно, неспокойноСолнце над землей Твоей горит.1937
«Мы не выбирали нашей колыбели…»
Мы не выбирали нашей колыбели,Над постелью снежной пьяный ветер выл,Очи матери такой тоской горели,Первый час – страданье, вздох наш криком был.Господи, когда же выбирают муку?Выбрала б, быть может, озеро в горах,А не вьюгу, голод, смертную разлуку,Вечный труд кровавый и кровавый страх.<До 1933>
«Не буду ничего беречь…»
Не буду ничего беречь,Опустошенная, нагая.Ты, обоюдоострый меч,Чего ж ты медлишь, нас карая?Без всяких слаженных систем,Без всяких тонких философий,Бредет мой дух, смятен и нем,К своей торжественной Голгофе.Пустынен мертвый небосвод,И мертвая земля пустынна.И вечно Матерь отдаетНа вечную Голгофу Сына.<До 1938>
Георгий Адамович
(1892–1972)
«Что там было? Ширь закатов блеклых…»
Что там было? Ширь закатов блеклых, Золоченых шпилей легкий взлет, Ледяные розаны на стеклах, Лед на улицах и в душах лед.Разговоры будто бы в могилах,Тишина, которой не смутить…Десять лет прошло, и мы не в силахЭтого ни вспомнить, ни забыть.Тысяча пройдет, не повторится,Не вернется это никогда.На земле была одна столица,Все другое – просто города.
«Когда мы в Россию вернемся……»
Когда мы в Россию вернемся… о, Гамлет восточный, когда? —Пешком, по размытым дорогам, в стоградусные холода,Без всяких коней и триумфов, без всяких там кликов, пешком,Но только наверное знать бы, что вовремя мы добредем.Больница. Когда мы в Россию… колышется счастье в бреду,Как будто «Коль славен» играют в каком-то приморском саду,Как будто сквозь белые стены, в морозной предутренней мглеКолышутся тонкие свечи в морозном и спящем Кремле.Когда мы… довольно, довольно. Он болен, измучен и наг.Над нами трехцветным позором полощется нищенский флаг,И слишком здесь пахнет эфиром, и душно, и слишком тепло.Когда мы в Россию вернемся… но снегом ее замело.Пора собираться. Светает. Пора бы и двигаться в путь.Две медных монеты на веки. Скрещенные руки на грудь.
«За все, за все спасибо. За войну…»
За все, за все спасибо. За войну, За революцию и за изгнанье. За равнодушно-светлую страну, Где мы теперь «влачим существованье». Нет доли сладостней – все потерять. Нет радостней судьбы – скитальцем стать, И никогда ты к небу не был ближе,Чем здесь, устав скучать,Устав дышать, Без сил, без денег, Без любви, в Париже…
Василий Сумбатов
(1893–1977)
Два сувенира
Иссохший, легкий, с бронзовою кожейОн мал и тверд, но это – апельсин.В моем саду он рос и зрел один,На золотое яблочко похожий.Куст был покрыт цветами для невест —Цветами подвенечного убора,Но лишь один дал плод, – другие скороОсыпались, развеялись окрест.Храню его, а он благоуханьеСвое хранит, свой горький аромат;Встряхнешь его – в нем семечки стучатИ будят о другом воспоминанье, —И вижу я пасхальное яйцо,Полвека пролежавшее в божницеУ няни, и мелькающие спицыВ ее руках, и доброе лицо.– Со мной им похристосовался Гриша, Мой суженый, – начнет она рассказ, И снова я, уже не в первый раз, О Грише, женихе погибшем, слышу.Война, набор, жених уйдет в походИ никогда к невесте не вернется…Тут няня вдруг вздохнет и улыбнетсяИ, взяв яйцо, над ухом мне встряхнет;В сухом яйце постукивает что-то.– Кто в нем живет? – спрошу я, чуть дыша.И няня скажет: – Гришина душа! —И вновь яйцо положит у киота.