Чтение онлайн

За первый день работы Смит, конечно, не успел пробежать и десятой доли того, что ему предстояло сделать, тем более что много времени он потратил на ознакомление с наиболее заинтересовавшими его бумагами. И чем больше он вчитывался в них, тем беспокойнее становилось на душе. Он понял, что война во Вьетнаме началась не после Тонкинских событий, а гораздо раньше, пожалуй, уже тогда, когда на крейсере «Миссури» представители Японии подписали акт о безоговорочной капитуляции, а может быть, даже раньше. За восемь месяцев до событий в Тонкинском заливе Роберт Макнамара представил Джонсону, только месяц назад вступившему на пост президента после убийства Кеннеди, памятную записку. Несколько раз перечитывал ее Смит, и с каждым разом перед ним все с большей отчетливостью вставала картина заранее продуманного и спланированного вторжения во Вьетнам. То, что сообщил президенту Макнамара, действительно представляло секрет высшей степени:

«Положение во Вьетнаме, — писал он, — вызывает большое беспокойство. Нынешние тенденции, если им не положить конец в ближайшие два-три месяца, приведут к нейтрализации Южного Вьетнама, в лучшем случае.

Я отдал распоряжение о небольшом наращивании артиллерийских частей, а также о предоставлении военной формы личному составу вьетнамского корпуса самообороны, который наиболее часто подвергается нападениям и больше других страдает от низкого уровня боевого духа. Я предложил министрам по видам вооруженных сил в неотложном порядке изучить уровень подготовки личного состава, направляемого нами во Вьетнам, и это имеет большое потенциальное значение. Комитет начальников штабов в полной мере согласен со мной в том, что мы должны отправить туда своих лучших людей».

Председатель Объединенного комитета начальников штабов генерал Максуэл Тэйлор в январе 1964 года в «Меморандуме № 273 о состоянии национальной обороны» писал: «Комитет начальников штабов приходит ко все более твердому выводу, что наша судьба в Южном Вьетнаме является точным барометром для предсказания нашей судьбы во всей Юго-Восточной Азии. Мы придерживаемся мнения, что, если программа Соединенных Штатов увенчается успехом в Южном Вьетнаме, это во многом поможет стабилизации положения в ЮВА. И, наоборот, если мы отдадим Юго-Восточную Азию коммунистам, за этим уже в недалеком будущем последует ослабление тех позиций, которые у нас еще будут оставаться на этом субконтиненте».

За восемь месяцев до событий в Тонкинском заливе президент Джонсон писал послу США в Сайгон: «Ближайшей и важнейшей задачей является укрепление южной базы. По этой причине в настоящее время мы разрабатываем свои планы принятия мер по отношению к Северному Вьетнаму лишь на случай чрезвычайных обстоятельств, и непосредственная проблема в этой связи заключается в создании максимально прочной базы для принятия возможных мер в будущем. Соображения международного порядка — дополнительная причина для уклонения от принятия немедленных открытых мер. Поскольку мы ожидаем решающего столкновения между китайской и советской коммунистическими партиями в ближайшее время, принятие мер по отношению к Северу будет практически более целесообразным после, а не до такого столкновения».

Юджин Смит, зная, как осторожно обсуждали всегда китайский фактор во вьетнамской войне крупные военные и политические деятели, пришел к мысли, что правительство учитывало его на деле больше, чем об этом говорилось на словах. «Кстати, — подумал он, — мой друг Мэрфи должен уже вернуться из Варшавы, куда его послали на переговоры послов Вашингтона и Пекина. Надо бы позвонить ему и узнать, что там за игра затевается снова».

Он углубился в чтение документов, и вдруг мысль, пришедшая в голову, обожгла его. Он вспомнил своего старого приятеля Ричарда Стрейтона, с которым встретился недавно. «Как он говорил тогда на демонстрации? Мы слишком долго молчали? Верно. А почему молчали? Да потому что слишком мало знали. Надо сегодня же позвонить Ричарду и встретиться с ним», — решил Смит…

Выйдя из лесопарка, Смит направился к своему подъезду. К лифту, как обычно, очередь. Тут всегда шутили: «На тридцать тысяч человек, работающих в Пентагоне, — тринадцать — несчастливая цифра! — лифтов. Разве это не происки врага?»

Наконец Смит добрался до своего сверхсекретного отсека, вызвал сигналом дежурного, показал пропуск, тот сверился со своими записями и впустил его.

Целый день ушел у него на штудирование бумаг, выписки из документов, раздумья над прочитанным. Он уже видел, что задачу на него, именно на него, взвалили непосильную: дать предложение о новых аспектах военной политики во Вьетнаме. Потому и допустили к государственной тайне. Начальство, видимо, рассчитало, что неглупый, знающий Азию, и Вьетнам в частности, человек способен свежим взглядом проникнуть в суть событий и подсказать что-то новое для дела. Если бы он не был причастен к этой стране, если бы не знал всего, что там происходит, не видел мрачных и возмутительных сторон войны, если бы, наконец, не познакомился вплотную с закулисной, невидимой стороной политики, он, наверное, что-то бы придумал, что могло даже встретить поддержку. Но теперь он чувствовал: у него нет сил, произошел психологический надлом. Он не мог думать, как думал раньше, и это внутреннее противоречие между служебным долгом и гражданской совестью мучительно сказывалось на его душевном состоянии. «Это похоже на бунт разума», — подумал Смит.

С трудом он дождался конца рабочего дня. Вернувшись домой, он принял душ, выпил немного виски с содовой и решил позвонить Джиму Мэрфи. Тот будто только и ждал этого звонка — так быстро взял трубку.

— Я сам несколько раз собирался тебе позвонить, Юджин, но в суете больших и малых, приятных и нудных дел, сам знаешь, как трудно найти спокойную минуту. Как ты живешь? Я не спрашиваю, что ты делаешь, чем занят, — это не для любопытства.

— Работы, Джим, всегда найдется, если от нее не увиливать. А я никогда ни от чего не увиливал.

— Да уж, знаю. А что это у тебя голос отдает печальными нотами? Что-нибудь случилось на личном фронте?

— Нет, Джим, личный фронт по-прежнему открыт со всех флангов. Очень уж много дел. И все-таки надо бы встретиться, поговорить, я крайне нуждаюсь в твоей поддержке.

— Что же все-таки случилось с тобой, Юджин? Может, встретимся… — Мэрфи, видимо, смотрел на календарь, выискивая свободный вечер, — ну, хотя бы в субботу. Считай, что моя семья выслала тебе официальное приглашение.

— С удовольствием приеду, только надо будет хотя бы накануне созвониться, вдруг что-то изменится.

— Что может измениться, дружище? Что-то мне не нравится твое настроение. У тебя действительно все в порядке?

— Конечно, Джим. Но помнишь, как мы говорили раньше: иссякает запас прочности.

— Значит, надо хорошенько отдохнуть. Ладно, при встрече все обсудим. Договорились?

— Договорились.

Едва Юджин положил телефонную трубку на рычаг, как раздался звонок.

— Это Юджин? — услышал он далекий голос.

— Да.

— А я — Ричард Стрейтон. Не забыл еще такого?

— Ну что ты, Дик, — искренне обрадовался Юджин. — Ты, может быть, не поверишь, но если бы ты сейчас не позвонил, то через минуту это сделал бы я. Уже номер твоего телефона отыскал. Как ты поживаешь?

— Ничего, пока ничего. А звоню я тебе потому, что мы наконец освободились от своих малых чад, отправив их отдыхать кого в туристский лагерь, а кого к знакомым, и решили пригласить тебя официально в гости. И не откладывая это на дальние дни. Ну, например, завтра. Как ты на это посмотришь?

— Принимаю приглашение, только прошу не затевать никаких приемов. Просто посидим, поговорим, посмотрим друг на друга.

— «Просто посидим», — из этого ничего не выйдет, Юджин. У моей Джоан просто так не посидишь. Но ты не волнуйся, все будет о’кэй!

Вечером следующего дня Юджин Смит без труда добрался до Стрейтонов, успев по пути купить бутылку хорошего шампанского и букет цветов.

— Ну, ты и в этом не меняешься! — встретил его Ричард. — Я помню, как ты маме приносил цветочки. А вот и Джоан, познакомься, это — Юджин, друг моего далекого детства.