Чтение онлайн

Стеганое одеяло на ее кровати пестрело яркими красками — лиловой, синей, зеленой, — в отличие от ее постели в Литтлпорте, с бельем оттенка слоновой кости. Здесь она не бывала с начала нынешнего летнего сезона, но я все искала какие-нибудь ее следы, хоть что-то позабытое здесь, что заполнило бы пустоту в том месте, которое некогда занимала она.

Я провела ладонью по извилистым полоскам узора древесины на поверхности ее туалетного столика. Затем по шкатулке для украшений с монограммой из ее инициалов — персиковой на белом фоне. Рядом с ней перед зеркалом стояло сделанное из пьютера деревце с голыми узловатыми ветвями, предназначенными для того, чтобы выставлять напоказ украшения в детской комнате. С самой дальней ветки свисала единственная цепочка. Подвеска из розового золота изображала изящно изогнутую, витиеватую латинскую «S», украшенную тонкой дорожкой бриллиантов. Я сомкнула вокруг нее пальцы и ощутила, как уголки врезались в мою ладонь.

— Я всегда знала, что ты воровка.

Я увидела ее сначала в зеркале — бледную и неподвижную, как призрак. Круто обернулась, отпустив подвеску, и встала лицом к лицу с ней, с Бьянкой. Она стояла в дверях, одетая в черное платье-футляр чуть ниже колен и босиком. Под моим взглядом она поджала пальцы ног.

— Я просто смотрела, — в панике заверила я. Отчаянно пытаясь удержать нечто ускользающее.

Она слегка покачнулась в дверях, ее лицо исказилось, словно она пыталась взять себя в руки: она представляла здесь Сэди, а застала меня — в комнате ее дочери, в платье ее дочери. Впрочем, в тот раз я не знала точно, кто из нас движется — она или я. Она была так бледна, что мне казалось, стоит только моргнуть, и она растает в стене оттенка кости.

— Куда ты деваешь деньги, интересно? — спросила она, переступив с ноги на ногу так, что подошвы чпокнули, отлепившись от половиц из твердого дерева. Я чувствовала, как вместе с атмосферой меняется сама комната — ее горе нашло новый выход. — Средства на жизнь ты получаешь непосредственно от нас. Тебе не приходят счета, у тебя нет расходов, и я точно знаю, сколько мы заплатили за дом твоей бабушки, — она сделала в комнату шаг, другой, и я отступила, почувствовав, как край туалетного стола врезался мне в тело сзади. — Может, ты и одурачила моего мужа, но не меня. Я с самого начала видела тебя насквозь.

— Бьянка, извините, но…

Она вскинула руку, обрывая меня.

— Нет. Хватит объясняться. Хватит шнырять по моему дому — по моему дому! — как по собственному. — Она зацепилась взглядом за фото Сэди, заткнутое за раму зеркала. Пальцем указала на улыбку дочери: — Знаешь, она ведь спасла тебя. Объяснила Гранту, что кража денег — ее затея, что только она несет за нее ответственность. Но я-то знаю. — Она потянулась к подвеске, сжала в ладони изящную «S».

Я стиснула зубы. Бьянка ошибалась. Она не сомневалась, что я обворовывала их компанию, заняла место Сэди, вынудила ее взять вину на себя, но это была неправда.

В середине июля, за месяц до смерти Сэди, я подбивала финансы по объектам для аренды, как вдруг поняла, что цифры не сходятся. Что деньги пропадают систематически и незаметно и никто не несет за это наказания.

На миг мне пришло в голову первым делом задать этот вопрос Сэди. Но я боялась разозлить ее, все лето мне и так казалось, что она держит меня на расстоянии. Это служило мне напоминанием о том, насколько мимолетно и непрочно все, что есть в моей жизни. Что все хорошее в ней ненадолго.

Я подвела итоги и передала отчеты Гранту, ни словом не упомянув о том, в чем уже не сомневалась: виновата не я, а Сэди — строго говоря, она за старшую. Мне можно многое предъявить, но я не воровка. Я ни за что не стала бы рисковать всем, чего так старательно добивалась, ради ее беспричинного бунта.

Последовавший скандал разыгрался за закрытыми дверями, и я ни разу не расспрашивала Сэди о нем. А когда мне случалось упомянуть его, она затыкала мне рот. В то время я считала, что виной всему ее безбашенность. Как в случае с ее зацикленностью на смерти — стремление хоть чем-то привлечь внимание. Вечно она ходила по самому краю, проверяла, что еще ей сойдет с рук, и не задумывалась об оценке сопутствующего ущерба.

Весь месяц после этого она избегала меня, не отвечала на эсэмэски и звонки. И проявляла явный интерес к дружбе с Лус. Вместе с Паркером они составили трио, непроницаемое для остальных. Всего один месяц — и меня отлучили отовсюду, как уже случилось однажды раньше. Но на этот раз я была старше. Я умела предвидеть ход событий на три шага вперед и обратно, и точно знала, что Сэди сделает дальше, стоило ей только совершить очередной шаг.

Я оставила ей записку с извинением — рядом с коробкой ее любимой помадки. Прямо посередине ее стола, чтобы она точно увидела.

«Прошу прощения. Хотелось бы мне, чтобы такое не понадобилось».

Так что она должна была понять, что я не расстроилась и не стала относиться к ней хуже. Я понимала ее, конечно же понимала. Извиняться полагалось мне. Я сомневалась даже, что она вообще умеет просить прощения и раскаиваться. Но в этом и заключается любовь к кому-то — она идет в счет, только когда знаешь изъяны любимых, но тебе все равно.

В тот же самый вечер она прислала мне эсэмэску: «Эйви, мы выходим, давай с нами!» — больше не упоминала о случившемся, и я вернулась к ним; все сложилось замечательно.

Она постучалась ко мне в окно гостиной, прижалась к стеклу лицом — одной щекой и ореховым глазом, прищуренным от смеха. Мне она напомнила восемнадцатилетнюю Сэди; может, на это и был расчет. Я слышала на дорожке голоса Лус и Паркера.

Когда я открыла дверь, у Сэди в руке была бутылка водки. Она сама вытащила из моего кухонного шкафа несколько бокалов и плеснула в каждый не меньше двух стопок.

— А я думал, мы уходим, — сказал Паркер, возникая в открытых дверях.

— Так и есть. Через минуту. Не стой столбом, — отозвалась она, закатывая глаза так, чтобы видела только я. Лус прошла по комнате, как было велено, и поднесла бокал к губам.

— Стоп! — Сэди вскинула руку, и Лус застыла. — Дождись всех. — Мы взяли каждый свой бокал. — Вот-вот, — подхватила Сэди и чокнулась со мной. Ее глаза были огромными и немигающими, и мне казалось, я видела все, что отражалось в них, все, чего она так и не сказала.

— За нас, — объявила Лус, и Паркер эхом поддержал ее.

Я чувствовала, как отзвуки пульса забились в пальцах моих ног, рук, в голове. Сэди перевела на меня выжидательный взгляд. Молчание затягивалось, момент был дурманящим.

— Ну-ну, — ответила я, и она расплылась в улыбке.

В вечер своей смерти она забрела ко мне в комнату от нечего делать, или по крайней мере так мне тогда показалось. К тому времени наши отношения уже две недели как восстановились, и мне не хотелось пошатнуть этот непрочный фундамент. Если что-то и произошло, то я слишком сосредоточилась на работе, чтобы заметить.

Но с точки зрения Бьянки, все привела в действие я. Это из-за меня уволили Сэди. Я погубила ее. Отняла у нее работу. Выдала ее родителям. Подтолкнула к неизбежному итогу.