Чтение онлайн

В кон­це кон­цов, он (Пуш­кин - А.Л.) со­вер­шен­но до­бил­ся то­го, что его ста­ли бо­ять­ся все да­мы[388].

В под­твер­жде­ние сво­его вы­во­да Дан­тес со­слал­ся на сви­де­тель­ст­во зя­тя Вя­зем­ских - П.А.Ва­луе­ва, ко­то­рый, яко­бы ви­дя «обыч­ное» от­но­ше­ние по­эта к же­не и своя­че­ни­це, вы­ра­зил со­чув­ст­вие На­та­лье Ни­ко­ла­ев­не по по­во­ду по­ве­де­ния ее му­жа и ус­лы­шал от нее в от­вет:

Я знаю, что я ви­но­ва­та, я долж­на бы­ла бы его от­толк­нуть, по­то­му что ка­ж­дый раз, ко­гда он об­ра­ща­ет­ся ко мне, ме­ня ох­ва­ты­ва­ет дрожь.[389]

А что Вя­зем­ские? Не­у­же­ли они ни­че­го не за­ме­ти­ли? Их дочь, зять, Тур­ге­нев, Ка­рам­зи­ны – все за­ме­ти­ли, а они нет? Но что еще бо­лее стран­но, в сво­ем из­вест­ней­шем пись­ме к ве­ли­ко­му кня­зю Вя­зем­ский от­кро­вен­но фан­та­зи­ро­вал:

По­ло­же­ние Пуш­ки­на сде­ла­лось еще му­чи­тель­нее, он стал оза­бо­чен­ным, взвол­но­ван­ным, на не­го тя­же­ло бы­ло смот­реть. Но от­но­ше­ния его к же­не от­то­го не по­стра­да­ли. Он сде­лал­ся еще пре­ду­пре­ди­тель­нее, еще неж­нее к ней. Его чув­ст­ва, в ис­крен­но­сти ко­то­рых не­воз­мож­но бы­ло со­мне­вать­ся, ве­ро­ят­но, за­кры­ли гла­за его же­не на по­ло­же­ние ве­щей и его по­след­ст­вия. Она долж­на бы­ла бы уда­лить­ся от све­та и по­тре­бо­вать то­го же от му­жа. У нее не хва­ти­ло ха­рак­те­ра, и вот она опять очу­ти­лась поч­ти в та­ких же от­но­ше­ни­ях с мо­ло­дым Гек­ке­ре­ном, как и до свадь­бы: тут не бы­ло ни­че­го пре­ступ­но­го, но бы­ло мно­го не­по­сле­до­ва­тель­но­сти и бес­печ­но­сти[390].

Вя­зем­ский вро­де бы за­щи­щал по­эта, а на са­мом де­ле, уни­жая его вдо­ву, уни­жал и па­мять по­эта, пер­вым ис­пол­нив пуш­кин­ское про­ро­че­ст­во, что же­на его мно­гое по­тер­пит в мне­нии люд­ском - «в све­те ее за­едят». Мо­ра­ли­за­тор­ст­во кня­зя, в дан­ном слу­чае не­уме­ст­ное, име­ло це­лью по­ка­зать соб­ст­вен­ную бла­го­на­деж­ность. «Ба­ло­вень при­ро­ды и об­ще­ст­ва» вы­го­ра­жи­вал се­бя, и па­фос слу­же­ния вы­со­ким идеа­лам лишь вдох­нов­лял его на эту не­бла­го­вид­ную роль. В бо­лее позд­них вос­по­ми­на­ни­ях Вя­зем­ские во­об­ще ста­ра­лись обой­ти мол­ча­ни­ем со­бы­тия, про­ис­хо­див­шие в их соб­ст­вен­ном до­ме, пе­ре­кла­ды­вая всю от­вет­ст­вен­ность на слу­чай­ных лю­дей и не­ожи­дан­ные об­стоя­тель­ст­ва.

Пуш­кин хо­ро­шо по­ни­мал на­ту­ру Вя­зем­ско­го. Бли­жай­шие мо­с­ков­ские дру­зья по­эта суп­ру­ги Па­вел и Ве­ра На­що­ки­ны го­во­ри­ли, что

Пуш­кин не лю­бил Вя­зем­ско­го, хо­тя и не вы­ра­жал то­го яв­но, он ви­дел в нем че­ло­ве­ка без­нрав­ст­вен­но­го, ему до­сад­но бы­ло, что тот во­ло­чил­ся за его же­ной…[391].

Од­на­ко, по­эт об­ла­дал сча­ст­ли­вым ка­че­ст­вом: он при­ни­мал дру­зей со все­ми их не­дос­тат­ка­ми, и, зная ма­ло­ду­шие Вя­зем­ско­го, все же про­щал ему мно­гое.

Ут­ром 16 ян­ва­ря вме­сте со сти­хо­тво­ре­ни­ем, по­свя­щен­ным кня­зю, Пуш­кин от­пра­вил Тур­ге­не­ву его документы, по­лу­чен­ные от пе­ре­пис­чи­ка. Тур­ге­нев, про­чи­тал пе­ре­бе­лен­ную ру­ко­пись, внес не­об­хо­ди­мые по­прав­ки, про­смот­рел про­шло­год­ние пись­ма, по­кри­ти­ко­вал се­бя за пе­ре­ме­ну мыс­лей и от­пра­вил­ся в свой еже­днев­ный по­ход по свет­ским са­ло­нам. Ве­че­ром был бал в дво­рян­ском со­б­ра­нии – «тол­пы сто­ло­на­чаль­ниц и адъ­ю­тан­тов»[392], но, опи­сы­вая это ме­ро­-

прия­тие в пись­ме к Бул­га­ко­ву - «...бал дво­рян­ский был мно­го­лю­ден и бли­ста­тель­нее преж­не­го»[393], он ни­че­го не упо­мя­нул о Пуш­ки­не.

По­эт ос­тал­ся до­ма и при­ни­мал гос­тей. В рес­то­ран Филь­ет­та от Пуш­ки­ных при­нес­ли за­пис­ку:

При­шли­те мне, по­жа­луй­ста, паш­тет из гу­си­ной пе­чен­ки за 25 руб.

В тот же день в по­гре­бе Рау­ля за­ка­за­но бы­ло 8 бу­ты­лок ви­на[394].

Тай­ный сви­де­тель

Ве­че­ром, 16 ян­ва­ря, в Пе­тер­бург прие­ха­ла Е.Н.Врев­ская[395] - три­гор­ская бары­шня, дочь Оси­по­вой - та са­мая, о ко­то­рой се­ст­ра по­эта, зная, что он встре­чал­ся с ней пе­ред ги­бе­лью, пи­са­ла в пись­ме к от­цу, как о доб­ром че­ло­ве­ке, без­ус­лов­но лю­бя­щем Пуш­ки­на:

Я уве­ре­на да­же, что при­сут­ст­вие ее смяг­чи­ло его по­след­ние мгно­ве­ния[396].

Раньше она уже по­слу­жи­ла Пуш­ки­ну од­ним из пра­об­ра­зов оне­гин­ской Тать­я­ны. И на это­го че­ло­ве­ка, на ее се­мей­ст­во – столь близкое Пушкину - Вя­зем­ский без смущения воз­ло­жил от­вет­ст­вен­ность за слу­чив­шую­ся тра­ге­дию:

Вот в ка­ком на­строе­нии он был, ко­гда прие­ха­ли его со­сед­ки по име­нию, с ко­то­ры­ми он час­то ви­дел­ся во вре­мя сво­его из­гна­ния. Долж­но быть, он спра­ши­вал их о том, что го­во­рят в про­вин­ции об его ис­то­рии, и, вер­но, вес­ти бы­ли для не­го не­бла­го­при­ят­ны. По край­ней ме­ре, со вре­ме­ни при­ез­да этих дам он стал еще раз­дра­жен­нее и тре­вож­нее, чем пре­ж­де[397].

Как лов­ко князь мас­ки­ру­ет свои рев­ни­вые чув­ст­ва! Пуш­кин, ко­неч­но же, го­во­рил, вслед за Жу­ков­ским, об обя­зан­но­сти пи­са­те­ля за­бо­тить­ся о доб­ром име­ни, но в ка­ком кон­тек­сте – в от­вет на тре­бо­ва­ние дру­зей со­блю­дать свет­ское при­ли­чие, угод­ное вла­сти?! Еще за пол­го­да до это­го Пуш­кин пи­сал:

Иная, луч­шая по­треб­на мне сво­бо­да:

За­ви­сеть от ца­ря, за­ви­сеть от на­ро­да –

Не все ли нам рав­но? Бог с ни­ми...[398].

Как же на­до бы­ло «по­ни­мать» по­эта, что­бы в его же­ла­нии ос­та­вать­ся са­мим со­бой разглядеть раб­скую, пугливую за­ви­си­мость от мнения, если не яв­но от­вер­гае­мо­го све­та, то хо­тя бы без­ли­кой ар­мии по­клон­ни­ков? И не про­сто раз­гля­деть, но и дополнить во­об­ра­жае­мо­мый спи­сок име­нами близ­ких по­эту лю­дей в по­лу­офи­ци­аль­ном пись­ме ве­ли­ко­му кня­зю Ми­хаи­лу Пав­ло­ви­чу – по сути де­ла, до­но­се?!

Впро­чем, у Вя­зем­ско­го бы­ла осо­бая при­чи­на опа­сать­ся и рев­но­вать Врев­скую. Сра­зу же по­сле ги­бе­ли Пуш­ки­на, рас­про­стра­нил­ся слух, что она един­ст­вен­ная зна­ла под­лин­ную прав­ду о ду­эли. Го­во­ри­ли, буд­то по­эт от­крыл­ся ей.

П.А.Оси­по­ва, пи­са­ла А.И.Тур­ге­не­ву 16 фев­ра­ля 1837 г., что под­роб­но­сти, ко­то­рые рас­ска­за­ла ее дочь, воз­вра­тясь из Пе­тер­бур­га,

о по­след­них днях не­заб­вен­но­го Пуш­ки­на раз­ди­ра­ли на­ши серд­ца ... Я поч­ти ра­да, что вы не слы­ха­ли то­го, что го­во­рил он пе­ред ро­ко­вым днем мо­ей Ев­прак­сии, ко­то­рую он лю­бил, как неж­ной брат, и от­крыл ей свое серд­це.
– Мое за­ми­ра­ет при вос­по­ми­на­нии все­го слы­шан­но­го. — Она зна­ла, что он бу­дет стре­лять­ся! и не уме­ла его от то­го отвлечь![399].

Кня­зю, пре­тен­до­вав­ше­му на мо­но­по­лию в объ­яс­не­нии все­го, что про­ис­хо­ди­ло с Пуш­ки­ным в по­след­ние дни, бы­ли не по ду­ше эти ту­ман­ные на­ме­ки. К то­му же ос­та­ва­лось не­яс­ным, ка­кая роль в рас­ска­зе Врев­ской от­во­ди­лась ему? И от­во­ди­лась ли во­об­ще? А кро­ме то­го, сви­де­тель­ст­во про­вин­ци­ал­ки мог­ло со­дер­жать и дру­гую вред­ную ин­фор­ма­цию, спо­соб­ную по­гу­бить ре­пу­та­цию дру­зей и близ­ких Пуш­ки­на.

Тур­ге­нев, как че­ло­век всем серд­цем пе­ре­жи­вав­ший тра­ге­дию и же­лав­ший знать о ней лю­бую ме­лочь, про­сто­душ­но за­кли­нал Оси­по­ву:

Умо­ляю вас на­пи­сать мне все... пе­ре­дай­те мне вер­но и об­стоя­тель­но сло­ва его; их мож­но со­об­ра­зить с тем, что он го­во­рил дру­гим, и прав­да объ­яс­нит­ся.

Но Оси­по­ва не от­ве­ти­ла. Да и что она мог­ла ска­зать, от­крыть но­во­го тем, кто и так все на­блю­дал соб­ст­вен­ны­ми гла­за­ми и не хо­тел ве­рить ни себе, ни по­эту? То, что она мог­ла бы на­пи­сать, но по­боя­лась, чуть поз­же ска­за­ли ее дети. И что же? Вот уже более пол­то­ры сот­ни лет ни­кто не об­ра­ща­ет на это вни­мание, продолжая искать какие-то «верные» свидетельства.