Чтение онлайн

Но хо­ро­ша шут­ка – речь ведь шла о ре­аль­ном че­ло­ве­ке! Фран­цу­зы справедли­во мог­ли бы на­звать ее па­ск­ви­лем и по­ще­чи­ной це­ло­му на­ро­ду. Но Пуш­кин пи­сал не для фран­цу­зов. У не­го бы­ла своя ис­то­рия с от­ка­зом от про­из­ве­де­ния, спо­соб­но­го вы­звать его «гра­ж­дан­скую смерть» - от­лу­че­ние от церк­ви. И оп­рав­ды­вал­ся он по по­во­ду «Гав­рии­лиа­ды» те­ми же сло­ва­ми, что и его «шутовской» Воль­тер:

Ос­ме­ли­ва­юсь при­ба­вить, что ни в од­ном из мо­их со­чи­не­ний, да­же из тех, в ко­их я наи­бо­лее рас­каи­ва­юсь, нет сле­дов ду­ха без­ве­рия или ко­щун­ст­ва над ре­ли­ги­ей. Тем при­скорб­нее для ме­ня мне­ние, при­пи­сы­ваю­щее мне про­из­ве­де­ние столь жал­кое и постыдное[353].

Мис­ти­фи­ка­ция «По­след­ний из свой­ст­вен­ни­ков Ио­ан­ны Дарк» пре­под­не­сена Пуш­ки­ным как пе­ре­пе­чат­ка из Morning Chronicle. Что же го­во­рит анг­лий­ский жур­на­лист о пе­ре­пис­ке ме­ж­ду Дю­ли­сом и Вольтером? За­ме­тим сра­зу – ни­кто иной, как анг­ли­ча­не каз­ни­ли Жан­ну д'Арк, но это нис­коль­ко не сму­ща­ет жур­на­ли­ста, по­сколь­ку,

вар­вар­ст­во анг­ли­чан мо­жет еще быть из­ви­не­но пред­рас­суд­ка­ми ве­ка, ожес­то­че­ни­ем ос­корб­лен­ной на­род­ной гор­до­сти, ко­то­рая ис­крен­но при­пи­са­ла дей­ст­вию не­чис­той си­лы под­ви­ги юной пас­туш­ки. Спра­ши­ва­ет­ся, чем из­ви­нить ма­ло­душ­ную не­бла­го­дар­ность фран­цу­зов? Ко­неч­но, не стра­хом диа­во­ла, ко­то­ро­го ис­ста­ри они не боя­лись[354].

Что это как не от­кро­вен­ная иро­ния: анг­ли­ча­нин оп­рав­ды­ва­ет­ся тем, в чем бе­зо­го­во­роч­но от­ка­зы­ва­ет фран­цу­зам – на­ив­ной ве­рой в по­тус­то­рон­ние си­лы? Сам слог, ка­ким изъ­яс­ня­ет­ся жур­на­лист - «под­ви­ги юной пас­туш­ки» - вы­став­ля­ет его в иро­ни­че­ском све­те?

Или вот еще:

По край­ней ме­ре мы хоть что-ни­будь да сде­ла­ли для па­мя­ти слав­ной де­вы; наш лау­ре­ат по­свя­тил ей пер­вые дев­ст­вен­ные по­ры­вы сво­его (еще не ку­п­лен­но­го) вдох­но­ве­ния[355].

Здесь по­эт про­хо­дит­ся не столь­ко по «дев­ст­вен­ным по­ры­вам» анг­лий­ско­го по­эта Р.Сау­ти, сначала на­пи­сав­ше­го по­эму «Жан­на Дарк», а за­тем пре­вра­тив­ше­го­ся в по­слуш­ный ру­пор вла­сти, сколь­ко по жур­на­ли­сту, спо­соб­но­му гор­дить­ся столь со­мни­тель­ным при­ме­ром. Но апо­фе­о­зом иро­нии ста­но­вит­ся его «крити­ка» Воль­те­ра:

что же сде­лал из то­го Воль­тер, сей дос­той­ный пред­ста­ви­тель сво­его на­ро­да? Раз в жиз­ни слу­чи­лось ему быть ис­тин­но по­этом, и вот на что упот­реб­ля­ет он вдох­но­ве­ние! Он са­та­ни­че­ским ды­ха­ни­ем раз­ду­ва­ет ис­кры, тлев­шие в пе­п­ле му­че­ни­че­ско­го ко­ст­ра, и, как пья­ный ди­карь, пля­шет око­ло сво­его по­теш­но­го ог­ня. Он, как рим­ский па­лач, при­со­во­ку­п­ля­ет по­ру­га­ние к смерт­ным му­че­ни­ям де­вы. По­эма лау­реа­та не сто­ит, ко­неч­но, по­эмы Воль­те­ра в от­но­ше­нии си­лы вы­мыс­ла, но тво­ре­ние Со­уте под­виг че­ст­но­го че­ло­ве­ка и плод бла­го­род­но­го вос­тор­га[356].

Ес­ли от­не­стись к этой ти­ра­де серь­ез­но, то по­лу­чит­ся, что Пуш­кин пред­вос­хи­тил Бе­лин­ско­го в его борь­бе за пер­вен­ст­во ума над та­лан­том, по­ста­вив ути­ли­тар­ный ин­те­рес вы­ше ху­до­же­ст­вен­ной прав­ды?! И то­гда со­всем не­воз­мож­но бу­дет по­нять кон­цов­ку «ли­те­ра­тур­ной шут­ки»:

Ни­кто не взду­мал за­сту­пить­ся за честь сво­его оте­че­ст­ва; и вы­зов доб­ро­го и че­ст­но­го Дю­ли­са, ес­ли бы стал то­гда из­вес­тен, воз­бу­дил бы не­ис­то­щи­мый хо­хот не толь­ко в фи­ло­со­фи­че­ских гос­ти­ных …но и в ста­рин­ных за­лах…. Жал­кий век! жал­кий на­род![357].

Но ведь это по­вто­ре­ние фи­наль­ной фра­зы гер­цо­га из «Ску­по­го ры­ца­ря»: «Ужас­ный век, ужас­ные серд­ца»! Воз­мож­но это и сов­па­де­ние, но пре­мье­ра пье­сы бы­ла на­зна­че­на на 1 фев­ра­ля 1837 го­да – в день про­ща­ния Пе­тер­бур­га с Пуш­ки­ным, а опуб­ли­ко­ва­на в ап­ре­ле 1936, в пер­вом но­ме­ре пуш­кин­ско­го «Со­вре­мен­ни­ка», са­мой по­след­ней из «ма­лень­ких тра­ге­дий».

Ста­ло быть, со­дер­жа­лось в ней что-то очень близ­кое и бес­по­коя­щее по­эта в по­след­ний год его жиз­ни? Взять хо­тя бы вос­кли­ца­ние Аль­бер­та: «О, бед­ность, бед­ность! Как уни­жа­ет серд­це нам она!», или его на­ив­ную на­де­ж­ду: «Про­клятое жи­тье! Нет, ре­ше­но – пой­ду ис­кать упра­вы у гер­цо­га»? И по­том - этот ед­ва не со­сто­яв­ший­ся по­еди­нок ме­ж­ду сы­ном и от­цом, ко­то­рый все рав­но раз­ре­шил­ся смер­тью по­след­не­го, и гер­цог не по­мог – раз­ве это не гимн Провидению?

Пуш­кин был на­столь­ко ув­ле­чен со­став­ле­ни­ем мис­ти­фи­ка­ции, что на сле­дую­щее ут­ро, в суб­бо­ту, по­спе­шил оз­на­ко­мить с ней А.И.Тур­ге­не­ва:

9 ген­ва­ря (...) Я за­шел к Пуш­ки­ну: он чи­тал мне свой pastiche[358] на Воль­те­ра и на по­томка Jeanne d 'Arc.[359]

Что вы­нес друг по­эта из это­го зна­ком­ст­ва? Ско­рее все­го, не­мно­го, хо­тя Пуш­кин, ве­ро­ят­но, объ­яс­нил ему суть мис­ти­фи­ка­ции, пред­ва­ри­тель­но на­сла­див­шись его за­ме­ша­тель­ст­вом. Ри­ск­нем пред­по­ло­жить, что по­эт соз­да­вал «шут­ку» не для пе­ча­ти, а для внут­рен­не­го поль­зо­ва­ния, для ро­зы­гры­ша дру­зей. Тут все строи­лось на са­мо­иро­нии и при­гла­ше­нии ра­зо­брать­ся в ней. В лице анг­лий­ско­го жур­на­ли­ста он вы­вел власть, а се­бя по­ста­вил на ме­сто «при­сты­жен­но­го» Воль­те­ра, ко­то­рый «не в шут­ку» при­нял вы­зов доб­ро­го и че­ст­но­го Дю­ли­са (не Дан­те­са ли? – А.Л.).

И все же кон­ст­рук­ция по­лу­чи­лась слиш­ком тя­же­ло­вес­ной. Тур­ге­нев, обыч­но вос­тор­жен­но вос­при­ни­маю­щий твор­че­ст­во по­эта, ни­как не от­реа­ги­ро­вал на эту «шут­ку». Ей не хва­та­ло яс­но­сти, за­то с из­быт­ком про­яв­ля­лись оби­да на все об­ще­ст­во и, од­но­вре­мен­но, до­са­да на са­мо­го се­бя. Но од­но Тур­ге­нев, без­ус­лов­но, по­нял – по­эт не сми­рил­ся со сво­ей уча­стью и го­то­вил­ся к ак­тив­ным дей­стви­ям.

Дру­зья не ог­ра­ни­чи­лись чте­ни­ем мис­ти­фи­ка­ции и от­пра­ви­лись на квар­ти­ру к Тур­ге­не­ву, что­бы ра­зо­брать­ся в до­ку­мен­тах по ис­то­рии Рос­сии, при­ве­зен­ных Тур­ге­не­вым из Фран­ции. Там они «за­бол­та­лись до 4-х ча­сов». Друг по­эта осо­бен­но гор­дил­ся важ­ны­ми ма­те­риа­ла­ми, до­бы­ты­ми им в ар­хи­ве Ми­ни­стер­ст­ва ино­стран­ных дел, где он «спи­сал поч­ти все, от­но­ся­щее­ся к Рос­сии, ...на­чи­ная с пер­вых сно­ше­ний ...с Фран­ци­ей пре­ж­де Пет­ра I — до пер­вых двух го­дов цар­ст­во­ва­ния им(пе­рат­ри­цы) Ел(иза­ве­ты) Петр(ов­ны)». Это со­ста­ви­ло око­ло «по­лу­пу­да» бу­маг, в ка­кой то ме­ре до­пол­няю­щих пуш­кин­ский ис­то­ри­че­ский труд.

По­том они рас­ста­лись, но за­тем, ото­бе­дав у Та­та­ри­но­ва, Тур­ге­нев вер­нул­ся к Пуш­ки­ну, и об­ще­ние их про­дол­жи­лось. Спус­тя не­ко­то­рое вре­мя, бли­же к ве­че­ру, дру­зья, ве­ро­ят­нее все­го, от­пра­ви­лись на ра­ут к Фи­кель­мо­нам. В.И. Ба­ку­ни­ной при­ем не по­нра­вил­ся:

в 11-ть ча­сов по­еха­ли к Фи(кель­мо­нам). Ожи­да­ли род­ст­вен­ный ве­чер... сто­ят жан­дармы. Вхо­дим. Жа­ра, тес­но­та — ра­ут, не са­мый боль­шой, сред­не­го раз­бо­ра -

бросила она как бы не­хо­тя, а Е.М. Ба­ку­ни­на до­ба­ви­ла:

про­сто ма­лень­кий ра­ут: че­ло­век сто[360].

Ве­чер был не са­мый бле­стя­щий, но он имел от­ли­чи­тель­ную осо­бен­ность, ко­то­рую не пре­ми­ну­ла от­ме­тить С.Н. Ка­рам­зи­на - по­след­ний раз Дан­тес по­яв­лял­ся в све­те же­ни­хом и хо­ло­стым муж­чи­ной:

зав­тра, в вос­кре­се­нье, со­сто­ит­ся эта уди­ви­тель­ная свадь­ба, мы уви­дим ее в ка­то­ли­че­ской церк­ви; Алек­сандр и Воль­де­мар бу­дут ша­фе­ра­ми, а Пуш­кин про­иг­ра­ет не­сколь­ко па­ри, по­то­му что он, из­во­ли­те ви­деть, бил­ся об за­клад, что эта свадь­ба один об­ман и ни­ко­гда не со­сто­ит­ся. Все это по-преж­не­му очень стран­но и не­объ­яс­ни­мо; Дан­тес не мог по­чув­ст­во­вать ув­ле­че­ния, и вид у не­го со­всем не влюб­лен­ный. Кат­рин во вся­ком слу­чае бо­лее сча­ст­ли­ва, чем он[361].

Со­фья, на­до от­дать ей долж­ное, бы­ла при­стра­ст­на ко всем уча­ст­ни­кам драмы: к Пуш­ки­ну - за его «бе­шен­ст­во», к Дан­те­су - за не­раз­бор­чи­вость, к Ека­те­ри­не - за ее «бли­зо­ру­кое сча­стье», - по­это­му, не­смот­ря на склон­ность к зло­ре­чию, мог­ла че­ст­но оце­нить си­туа­цию: «Все это по-преж­не­му очень стран­но и не­объ­яс­ни­мо».

Пуш­кин убе­ж­дал всех, что Дан­тес не же­нит­ся, а тот яв­но го­то­вил­ся это сде­лать, хо­тя и без ви­ди­мо­го удо­воль­ст­вия. Но не с кис­лым же вы­ра­же­ни­ем ли­ца? Да и кто из же­ни­хов на­ка­ну­не свадь­бы ве­сел? Сам Пуш­кин чрез­вы­чай­но гру­стил. Кро­ме то­го, со­вер­шен­но не по­нят­но - ко­му вы­год­на бу­ду­щая свадь­ба? Во­прос этот не да­вал Со­фьи по­коя. Все по­сле­дую­щие дни она вни­ма­тель­но изу­ча­ла но­во­брач­ных, сле­дуя за ни­ми бу­к­валь­но по­пя­там.