Чтение онлайн

Пуш­кин прие­хал из Мо­ск­вы и при­вез свою же­ну… Он очень в нее влюб­лен, ря­дом с ней его урод­ли­вость еще бо­лее по­ра­зи­тель­на, но ко­гда он го­во­рит, за­бы­ва­ешь о том, че­го ему не­дос­та­ет, что­бы быть кра­си­вым, его раз­го­вор так ин­те­ре­сен, свер­каю­щий умом, без вся­ко­го пе­дант­ст­ва[485].

Его урод­ли­вость… быть кра­си­вым! Смесь из чувств со­жа­ле­ния, удив­ле­ния и за­вис­ти - еще до кон­ца не офор­мив­шая­ся по­зи­ция. Но к 25 ок­тяб­ря 1831 го­да Дол­ли спра­ви­лась с за­ме­ша­тель­ст­вом и вы­не­сла свой вер­дикт Пуш­ки­ну:

он пе­ре­ста­ет быть по­этом в ее при­сут­ст­вии; мне по­ка­за­лось, что он вче­ра ис­пы­ты­вал все мел­кие ощу­ще­ния, все воз­бу­ж­де­ние и вол­не­ние, ка­кие чув­ст­ву­ет муж, же­лаю­щий, что­бы его же­на име­ла ус­пех в све­те[486].

За­тем при­шел че­ред и На­та­льи Ни­ко­ла­ев­ны. В сен­тяб­ре 1832 го­да Фи­кель­мон ра­зо­бра­лась с же­ной по­эта:

не­воз­мож­но быть пре­крас­нее, ни иметь бо­лее по­эти­че­скую внеш­ность, а ме­ж­ду тем у нее не­мно­го ума и да­же, ка­жет­ся, ма­ло во­об­ра­же­ния[487].

Мно­гих уми­ля­ет это яко­бы тон­кое фи­ло­соф­ское на­блю­де­ние! Но что та­кое «по­эти­че­ская внеш­ность» без ума и во­об­ра­же­ния, как не эв­фе­мизм, обо­зна­чаю­щий ку­коль­ную, без­душ­ную кра­со­ту?! Что это, как не изо­щрен­ное из­де­ва­тель­ст­во над по­этом? Че­му тут уми­лять­ся?!

До ок­тяб­ря 1831 го­да Пуш­кин встре­чал­ся с Фи­кель­мон два раза[488]. В пер­вый свой при­езд в Пе­тер­бург– наи­бо­лее про­дол­жи­тель­ный (ме­ж­ду но­яб­рем 1829 и мар­том 1830) - они по­зна­ко­ми­лись. Пуш­кин на­хо­дил­ся в сто­ли­це по де­лам «Ли­те­ра­тур­ной га­зе­ты». За­тем он уе­хал в Мо­ск­ву, где 6 мая со­стоя­лась его по­молв­ка с На­таль­ей Ни­ко­ла­ев­ной. В кон­це ав­гу­ста вме­сте с Вя­зем­ским он вто­рой раз за­ез­жал в Пе­тер­бург - дней на два­дцать, - но, как вид­но из днев­ни­ка Дол­ли, вел се­бя весь­ма сдер­жа­но. Так что, ес­ли и бы­ла у Пуш­ки­на «жар­кая сце­на» с Фи­кель­мон, то про­изош­ла она, ско­рее все­го, в фев­ра­ле 1830 го­да – в один из тех дру­же­ских ве­че­ров, о ко­то­ром пи­са­ла Дол­ли в пись­ме к по­эту. И где, к сло­ву, уже мая­чи­ла фи­гу­ра стар­ше­го Гек­кер­на!

В об­щем, дочь сле­до­ва­ла луч­шей тра­ди­ции сво­ей ма­те­ри слу­жить ду­шой и те­лом ум­ней­шим лю­дям Рос­сии. И сла­ва Бо­гу! Но вот за­гад­ка: сре­ди ис­сле­до­ва­те­лей ей по­че­му-то при­ня­то от­во­дить роль тре­тей­ско­го су­дьи, са­мо­заб­вен­но па­ря­ще­го над схват­кой и спо­кой­но со­зер­цаю­ще­го люд­ские стра­сти. Да­же въед­ли­во­го Ве­ре­сае­ва не сму­ти­ло яв­ное про­ти­во­ре­чие в об­ра­зе Д.Фи­кель­мон. Он про­шел ми­мо этой «бли­ста­тель­ной да­мы», рас­смат­ри­вая «жар­кую сце­ну», как за­бав­ный анек­дот.

Есть при­мер дру­гой край­но­сти: Скрын­ни­ков, на­звав ро­ман с Фи­кель­мон «по­та­ен­ной лю­бо­вью» Пуш­ки­на, на­шел в нем объ­яс­не­ние всей ду­эль­ной ис­то­рии. Ока­зы­ва­ет­ся, сво­им уча­сти­ем в судь­бе ка­ва­лер­гар­да Дол­ли не­воль­но восста­но­ви­ла по­эта про­тив Дан­те­са: «Пуш­ки­на воз­му­ти­ло …то что это­му спо­соб­ст­во­ва­ла его Дол­ли».[489] При этом са­ма Дол­ли ни­че­го не по­те­ря­ла: по­эт, по мне­нию ис­сле­до­ва­те­ля, про­дол­жал це­нить «в ней ее не­дю­жин­ный ум, свет­ский такт и ари­сто­кра­тизм, а так­же жи­вое уча­стие, ко­то­рое она при­ня­ла в его семей­ных де­лах»[490].

Од­на толь­ко С.Ви­та­ле как бы вскользь за­ме­ти­ла, что

Порт­рет Гек­ке­ре­на, на­ри­со­ван­ный гра­фи­ней Фи­кель­мон, яв­ля­ет­ся са­мым бла­го­склон­ным из всех до­шед­ших до нас рус­ских мне­ний[491].

И дей­ст­ви­тель­но, кто из со­вре­мен­ни­ков Пуш­ки­на мог так ци­нич­но оправдать об­ще­ние с оди­оз­ной фи­гу­рой по­слан­ни­ка:

Я не мо­гу не при­знать, что он не­при­ятен, по край­ней ме­ре, в сво­их ре­чах, но я же­лаю и на­де­юсь, что все, что го­во­рят о нем в об­ще­ст­ве, не­спра­вед­ли­во... Хо­тя я счи­таю его че­ло­ве­ком опас­ным для об­ще­ст­ва, мне льстит его при­сут­ст­вие в мо­ем са­ло­не? 492

Но мы ведь бе­зо­го­во­роч­но чис­лим Дол­ли Фи­кель­мон сре­ди дру­зей по­эта! И на­прас­но. Са­ма Фи­кель­мон при­дер­жи­ва­лась дру­го­го мне­ния:

Пе­чаль­на эта зи­ма 1837 го­да, по­хи­тив­шая у нас Пуш­ки­на, дру­га серд­ца ма­мень­ки, и за­тем у ме­ня Ри­чар­да Ар­ту­ра, дру­га, бра­та мо­ей мо­ло­до­сти, мо­ей сча­ст­ли­вой и пре­крас­ной не­апо­ли­тан­ской мо­ло­до­сти![493].

Дочь Е.Хит­ро­во, не­со­мнен­но, зна­ла обо всем, что про­ис­хо­ди­ло во­круг ма­те­ри и ее дру­зей, и при­ни­ма­ла жи­вое уча­стие в ду­эль­ной ис­то­рии - ни­чуть не мень­ше Со­фьи Ка­рам­зи­ной. Но бы­ла ли она на­стоя­щим дру­гом по­эта?!

За­ме­тил ли кто-ни­будь ее не­про­стое от­но­ше­ние к Пуш­ки­ну, усом­нил­ся ли в ис­крен­но­сти ее чувств, или все на­ши по­доз­ре­ния от­но­си­тель­но гра­фи­ни – плод до­су­жей фан­та­зии? Ока­зы­ва­ет­ся, был та­кой че­ло­век – се­ст­ра по­эта. О.С.Пав­ли­ще­ва на­пи­са­ла му­жу в де­каб­ре 1831 го­да:

Жду бра­та, од­на­ко, весь­ма ско­ро на­зад. Очень час­то ви­жусь с его же­ной; то я за­хо­жу к ней, то она ко мне за­хо­дит, но на­ши сви­да­ния все­гда слу­ча­ют­ся сре­ди бе­ло­го дня. За­ста­вать ее по ве­че­рам и ду­мать не­че­го; ее за­бра­сы­ва­ют при­гла­ше­ния­ми то на бал, то на ра­ут. Там от нее все в вос­тор­ге, и про­зва­ли ее Пси­хе­ею, с лег­кой ру­ки гос­по­жи Фи­кель­мон, ко­то­рая не тер­пит, од­на­ко, мое­го бра­та - один бог зна­ет, по­че­му[494].

Она не бы­ла по­свя­ще­на в де­ла бра­та так об­стоя­тель­но, как его дру­зья. Вряд ли Пуш­кин рас­ска­зы­вал ей ис­то­рию с же­ной ав­ст­рий­ско­го по­сла. Но род­ст­вен­ные чув­ст­ва ред­ко об­ма­ны­ва­ли ее. Она го­ря­чо со­пе­ре­жи­ва­ла бра­ту и поч­ти без­оши­боч­но оп­ре­де­ля­ла от­но­ше­ние к не­му дру­гих лю­дей.

Дол­ли при­сут­ст­во­ва­ла на ба­лу у Во­рон­цо­вых-Даш­ко­вых. Она соб­ст­вен­ны­ми гла­за­ми ви­де­ла все, что там про­изош­ло, но вме­сто то­го, что­бы де­таль­но опи­сать про­ис­ше­ст­вие, ог­ра­ни­чи­лась об­щей фра­зой - как буд­то она не име­ла к не­му ни­ка­ко­го от­но­ше­ния:

Вско­ре Дан­тес, хо­тя и же­на­тый, во­зоб­но­вил преж­ние прие­мы, преж­ние пре­сле­до­ва­ния. На­ко­нец, на од­ном ба­лу он так ском­про­ме­ти­ро­вал гос­по­жу Пуш­ки­ну свои­ми взгля­да­ми и на­ме­ка­ми, что все ужас­ну­лись, и ре­ше­ние Пуш­ки­на бы­ло с тех пор при­ня­то окон­ча­тель­но[495].

Ка­ким об­ра­зом ее «про­те­же» Дан­тес ском­про­ме­ти­ро­вал На­та­лью Ни­ко­ла­ев­ну, она умол­ча­ла? За­то это де­таль­но рас­пи­сал от­сут­ст­во­вав­ший на ба­лу Вязем­ский в пись­ме к ве­ли­ко­му кня­зю:

Же­на пе­ре­да­ла ему ост­ро­ту Гек­ке­ре­на, на ко­то­рую Пуш­кин на­ме­кал в пись­ме к Гек­ке­ре­ну-от­цу по по­во­ду ар­мей­ских ост­рот. У обе­их сес­тер был об­щий мо­золь­ный опе­ра­тор, и Гек­ке­рен ска­зал г-же Пуш­ки­ной, встре­тив ее на ве­че­ре: «je sais maintenant que votre cor est plus beau, que celui de ma fename!», что в пе­ре­во­де оз­на­ча­ло: «те­перь знаю, что у вас мо­золь кра­си­вее, чем у мо­ей же­ны»[496].

Де­ло в том, что се­ст­ры за­ка­за­ли часть дам­ско­го туа­ле­та - мо­золь­ный опе­ра­тор - у од­но­го мас­те­ра, а cor - мо­золь и corps - те­ло по-фран­цуз­ски зву­ча­ли оди­на­ко­во, и та­ким об­ра­зом Дан­тес до­воль­но дерз­ко и лов­ко обы­грал лин­гвисти­че­ский ка­зус, на­ме­кая на со­сто­яв­шее­ся, на­ко­нец, зна­ком­ст­во с те­лом Натальи Ни­ко­ла­ев­ны.