Чтение онлайн

Пуш­кин по­сту­пил в на­ру­ше­ние всех сво­их при­вы­чек: вый­дя, вер­нул­ся... То есть пре­неб­рег опас­ной при­ме­той, в ко­то­рую всю жизнь ве­рил. То­му есть про­стое жи­тей­ское объ­яс­не­ние. Вый­дя из до­ма, он уви­дел, что по­го­да рез­ко пе­ре­ло­ми­лась: под­нял­ся силь­ный ве­тер, за­мет­но под­мо­ро­зи­ло. И, зная, что ему пред­сто­ит, он воз­вра­тил­ся, что­бы на­деть те­п­лую мед­ве­жью шу­бу. Но, мо­жет быть, этот по­след­ний пред­ду­эль­ный жест Пуш­ки­на был сво­его ро­да вы­зо­вом Судь­бе?[607].

Объ­яс­не­ние впол­не до­пус­ти­мое, ра­цио­наль­ное, с при­пус­ком ме­та­фи­зи­ки. А вот так по­нял это со­бы­тие пи­са­тель А.Би­тов: по­эт

до­ве­рил вы­бор Про­мыс­лу... го­то­вясь при­нять и тот, и... дру­гой ис­ход... Его вы­зов и его вы­бор гро­зи­ли ему ги­бе­лью, и он это соз­на­вал и шел на это. Но став­кой его бы­ло не про­сто ос­тать­ся в жи­вых и да­же не воз­ро­ж­де­ние, а - дру­гая жизнь[608].

Оба вы­ска­зы­ва­ния внеш­не по­хо­жи, но внут­рен­не они - ан­та­го­ни­сты. В пер­вом слу­чае речь идет о суе­вер­ном Пуш­ки­не, бро­сив­шем вы­зов судь­бе, во вто­ром - о по­эте, ве­ря­щем в Про­мы­сел Бо­жий и осо­бый ми­ро­по­ря­док, на­хо­дя­щий­ся во вла­сти Про­ви­де­ния и толь­ко от­час­ти - лю­дей. У Аб­ра­мо­вич по­эт - ге­рой судь­бы или «ве­нец при­ро­ды», по­стиг­ший ее за­ко­но­мер­но­сти, у Би­то­ва - со­труд­ник Бо­га, ка­ж­дый раз как бы за­но­во воз­ро­ж­даю­щий­ся к жиз­ни: «Вос­стань, про­рок, и виждь, и вне­мли, Ис­пол­нись во­лею мо­ей».

Пуш­кин шел на ду­эль ве­се­ло. Со­сед по­эта по верх­не­му эта­жу при­по­ми­нал в раз­го­во­ре с Бар­те­не­вым:

Ут­ром 27 ян­ва­ря Лу­бя­нов­ский в во­ро­тах встре­тил­ся с Пуш­ки­ным, бод­рым и ве­се­лым: шел он к уг­лу Нев­ско­го про­спек­та...[609].

Три ча­са дня это еще впол­не «ут­ро», хо­тя и позд­нее. Ведь, по за­ме­ча­нию Дан­за­са ду­эль долж­на бы­ла со­сто­ять­ся в 5-ом ча­су «по­по­луд­ни».

По­эт ждал дру­га, ве­ро­ят­но, не бо­лее по­лу­ча­са. Бы­ло, как уже го­во­ри­лось, око­ло 4-х ча­сов, ко­гда они встре­ти­лись.

Вы­пив ста­кан ли­мо­на­ду или во­ды, Дан­зас не пом­нит, Пуш­кин вы­шел с ним из кон­ди­тер­ской; се­ли в са­ни и от­пра­ви­лись по на­прав­ле­нию к Тро­иц­ко­му мос­ту[610].

По вос­по­ми­на­ни­ям Дан­за­са:

На Двор­цо­вой на­бе­реж­ной они встре­ти­ли в эки­па­же г-жу Пуш­ки­ну. Дан­зас уз­нал ее, на­де­ж­да в нем блес­ну­ла, встре­ча эта мог­ла по­пра­вить все. Но же­на Пуш­ки­на бы­ла бли­зо­ру­ка, а Пуш­кин смот­рел в дру­гую сто­ро­ну ...На Не­ве Пуш­кин спро­сил Дан­за­са, шу­тя: «Не в кре­пость ли ты ве­зешь ме­ня?» - «Нет, - от­ве­чал Дан­зас, - че­рез кре­пость на Чер­ную реч­ку са­мая близ­кая до­ро­га»[611].

Здесь обыч­но при­ня­то вос­кли­цать вслед за дру­гом по­эта: - ах, ес­ли бы На­та­лья Ни­ко­ла­ев­на не бы­ла так бли­зо­ру­ка, ах, ес­ли ли бы Пуш­кин по­смот­рел в ее сто­ро­ну! Стран­ных сов­па­де­ний, как от­ме­ча­лось, в этот день бы­ло пре­дос­та­точ­но, но эта, ду­ма­ет­ся, не при­над­ле­жа­ла к чис­лу тех, ко­то­рые мог­ли из­ме­нить ро­ко­вой ход со­бы­тий. Ни­че­го не про­изош­ло бы - за­меть На­та­лья Ни­ко­ла­ев­на му­жа. По­эт от­пра­вил бы ее до­мой лю­бым спо­со­бом - лас­кой или от­кро­вен­ной гру­бо­стью. Все объ­яс­не­ния уже про­изош­ли на­ка­ну­не. Им луч­ше бы­ло не ви­деть друг дру­га, что­бы из­бе­жать не­лов­кой сце­ны.

Са­ни вы­еха­ли на Ка­мен­ноо­ст­ров­ский про­спект. На­встре­чу Пуш­ки­ну и Дан­за­су ста­ли по­па­дать­ся эки­па­жи зна­ко­мых, при­ни­мав­ших уча­стие в ка­та­нье на Ост­ро­вах. Дочь сак­сон­ско­го по­слан­ни­ка Ав­гу­сты фон Габ­ленц вспо­ми­на­ла:

Как буд­то это бы­ло се­го­дня, пом­ню я, как мы, воз­вра­ща­ясь с ве­се­ло­го, ожив­лен­но­го ката­ния с гор, встре­ти­ли Пуш­ки­на в са­нях. Я крик­ну­ла Пуш­ки­ну: «Но вы опаз­дываете!» На что он, при­вет­ли­во мне кла­ня­ясь и ма­хая ру­кой, от­ве­тил: «Нет, ма­де­муазель Августа, я не опаз­ды­ваю.[612].

Те же опа­се­ния вы­ска­зы­ва­ли и дру­гие встреч­ные:

На Ка­мен­ноо­ст­ров­ском про­спек­те они встре­ти­ли в са­нях двух зна­ко­мых офи­це­ров Кон­но­го пол­ка: кня­зя В.Д.Го­ли­цы­на и Го­ло­ви­на. Ду­мая, что Пуш­кин и Дан­зас еха­ли на горы, Го­ли­цын за­кри­чал им: Что вы так позд­но еде­те, все уже от­ту­да разъ­ез­жа­ют­ся?![613].

Сле­дом за по­этом уже еха­ли Гек­кер­ны с Ар­шиа­ком. Это не мог­ло не вы­звать тре­во­гу у про­ез­жав­ших ми­мо зна­ко­мых. М.Н.Лон­ги­нов пи­сал:

Не­од­но­крат­но слы­шан­ный мною от по­кой­ной гра­фи­ни А.К.Во­рон­цо­вой-Даш­ко­вой рас­сказ об этом ро­ко­вом дне ос­тал­ся, ме­ж­ду про­чим, жив в мо­ей па­мя­ти. Эта пре­ле­ст­ная и лю­без­ная жен­щи­на ...не мог­ла ни­ко­гда вспо­ми­нать без го­ре­сти о том, как она встре­ти­ла Пуш­ки­на, еду­ще­го на ост­ро­ва с Дан­за­сом, и на­прав­ляю­щих­ся ту­да же Дан­те­са с Д'Аршиаком. Она ду­ма­ла, как бы пре­ду­пре­дить не­сча­стие, в ко­то­ром не со­мне­ва­лась по­сле та­кой встре­чи, и не зна­ла как быть. К ко­му об­ра­тить­ся? Ку­да по­слать, чтоб ос­та­но­вить по­еди­нок? Прие­хав до­мой, она в от­чая­нии го­во­ри­ла, что с Пушки­ным не­пре­мен­но про­изош­ло не­сча­стие, и пред­чув­ст­вие де­вят­на­дца­ти­лет­не­го жен­ско­го серд­ца не бы­ло об­ма­ном. Вот но­вое до­ка­за­тель­ст­во, до ка­кой сте­пе­ни в пе­тер­бург­ском об­ще­ст­ве пред­ви­де­ли ужас­ную ка­та­ст­ро­фу: при пер­вом при­зна­ке ее при­бли­же­ния уже мож­но бы­ло до­га­дать­ся о том, что про­изой­дет[614].

Всю жизнь гра­фи­ня ост­ро пе­ре­жи­ва­ла пуш­кин­скую тра­ге­дию – ведь, имен­но, в ее до­ме, со­глас­но рас­про­стра­нен­но­му мне­нию, Пушкин принял окончательное решение драться на дуэли! Но в тот мо­мент, в стороне от непосредственных уча­ст­ни­ков тра­ге­дии, она ви­де­ла только то, что трудно было не заметить.

В вос­по­ми­на­ни­ях Дан­зас го­во­рил в сущности, о том же:

На сто­ро­не ба­ро­на Ге­ке­ре­на и Дан­те­са был, ме­ж­ду про­чим, и по­кой­ный граф Бен­кен­дорф, не лю­бив­ший Пуш­ки­на. Од­ним толь­ко этим не­рас­по­ло­же­ни­ем, го­во­рит Дан­зас, и мож­но объ­яс­нить, что ду­эль Пуш­ки­на не бы­ла ос­та­нов­ле­на по­ли­ци­ей. Жан­дар­мы бы­ли по­сла­ны, как он слы­шал, в Ека­те­рин­гоф, буд­то бы по ошиб­ке, ду­мая, что ду­эль долж­на бы­ла про­ис­хо­дить там, а она бы­ла за Чер­ной реч­кой око­ло Ко­мен­дант­ской да­чи... Пуш­кин драл­ся сре­ди бе­ло­го дня и, так ска­зать, поч­ти на гла­зах всех![615].

Дан­зас че­ст­но по­вто­рял все «не­бы­ли­цы», ус­лы­шан­ные от дру­зей по­эта и про­сто слу­чай­ных зна­ко­мых - дру­го­го ис­точ­ни­ка све­де­ний у не­го не бы­ло. Но, будучи участником дуэли, он мог утверждать, что по­эт драл­ся сре­ди бе­ло­го дня «поч­ти на гла­зах всех»! Конечно, это бы­ло преувеличение – следствие нервного шока пережитого Дан­за­сом, ви­дев­шим как сво­бод­но и бес­пре­пят­ст­вен­но Пуш­кин про­дви­гал­ся к ги­бе­ли при попустительстве власти.

Знал ли Бен­кен­дорф что-ни­будь о пред­стоя­щей ду­эли? Ко­неч­но, знал – во всяком случае, не меньше Воронцовой-Дашковой. Как и мно­гие дру­гие, он до­га­ды­вал­ся, к че­му идет де­ло, и обя­зан был что-то предпринять, по­ста­вить, например, ря­дом с до­мом по­эта фи­ле­ров. И, ве­ро­ят­но, так и поступил, но по­ какой-то причине не счел нуж­ным останавливать противников.

Однако, почему Данзас так уверен, что шеф жандармов знал точное место проведения дуэли - ведь об этом ста­ло из­вест­но лишь к ча­су дня? Кто сообщил ему? От­вет оче­ви­ден – только сами участники дуэли. По­че­му же друг по­эта не го­во­рит об этом? По­че­му не ска­жет, что сам до­нес пра­ви­тель­ст­ву о мес­те ду­эли? Не по­то­му ли, что это было предательством и на­ру­ша­ло не толь­ко дру­же­скую, но и дво­рян­скую эти­ку? По­ло­жим, мог со­об­щить Ар­ши­ак и Геккерн. Но тогда по­лу­ча­ет­ся, что Бен­кен­дорф соз­на­тель­но при­нял сто­ро­ну по­эта, же­лав­ше­го, во что бы то ни ста­ло, драть­ся с Гек­кер­на­ми.