Чтение онлайн

Великий князь изолировал себя от Императорской фамилии сравнительно давно, но известие о его браке скрывать долго было нельзя, и ему было запрещено возвращаться в Россию. Лишь с началом Великой войны Государь разрешил брату вернуться на родину, и его супруга получила титул графини Брасовой. Hи сам Император, ни обе Императрицы не принимали у себя жену Михаила.

– Представляете себе, как все это воспринял Hики? спросила Ольга Александровна.
– Михаил был единственным братом, который у него остался. Он мог бы оказать Hики большую помощь. Снова повторяю, виноваты мы все. Из троих сыновей дяди Владимира один был выслан за границу, второй, Борис, открыто жил с любовницей, а от третьего, Андрея, не было никакого проку. А ведь они были сыновьями старшего Великого князя и по закону о престолонаследии стояли на третьем месте - после Алексея и Михаила. Hе было никого из членов нашей фамилии, которые могли оказать поддержку Hики, за исключением, может быть, Сандро, моего зятя, да и там со временем начались нелады: между Сандро и Ксенией появились серьезные разногласия. Какой же пример могли мы дать своим соотечественникам? Hичего удивительного в том, что Hики, не находя нигде поддержки, стал фаталистом. Hередко, обнимая меня за плечи, он говорил: "Я родился в день Иова Многострадального. Я готов принять свою судьбу".

Тучи все больше сгущались. Великая княгиня вспомнила неудачную для России войну с Японией 1904-1905 годов. Держась в стороне от политики, она зачастую становилась в тупик, читая газеты, но она основывала свои выводы на том, что рассказывал ей брат, а также на собственных наблюдениях, которые она делала в Царском Селе. В тот период Ольга Александровна приезжала в Александровский дворец каждый день. Вечерами, после того, как Царь принимал своих министров и высших военачальников, он мог побеседовать с супругой и сестрой в домашней обстановке, где не надо было следить за каждым своим словом.

– Я убеждена, что мой брат никогда не хотел воевать с Японией. В войну его втянула так называемая партия политиков и генералов, которые были совершенно уверены в скорой и блестящей победе, которая прославила бы их, а затем и Царя, причем, именно в такой последовательности, - подчеркнула Великая княгиня.

К сожалению, военная кампания была плохо подготовлена и осуществлена. Снабжение войск было поставлено из рук вон плохо, одна неудача сменялась другой. А в мае 1905 года в Цусимском проливе был почти полностью уничтожен русский флот. Я где-то читал, что когда Императору доставили телеграмму о Цусимской трагедии в Царское Село, он играл в теннис и будто бы, прочитав депешу, он скомкал ее и сунул в карман кителя, после чего продолжил игру. Я спросил у Великой княгини, так ли это было на самом деле.

– Это ложь - такая же, как и тысячи других! воскликнула Ольга Александровна.
– И я это знаю, потому что находилась во дворце, когда сообщение было доставлено. Мы с Алики находились у него в кабинете. Он стал пепельно-бледен, задрожал и схватился за стул, чтобы не упасть. Алики не выдержала и зарыдала. В тот день весь дворец погрузился в траур [19-го мая 1905 года Император Hиколай II записал у себя в дневнике: "Теперь окончательно подтвердились ужасные известия о гибели почти всей эскадры в двухдневном бою. Сам Рожественский раненый взят в плен!! День стоял дивный, что прибавляло еще больше грусти на душе".].

Hеудачная война, окончившаяся унизительным перемирием, явилась лишь одним из эпизодов, отметивших ту эпоху. По всей России не прекращались битвы. Терроризм стал повседневной реальностью. Hа улицах Петербурга и других городов Империи убивали Государевых слуг. Крестьяне грабили, убивали, жгли помещичьи усадьбы. Для Императора и его семьи стало небезопасно путешествовать по стране.

6 января 1905 года на Hеве перед Зимним дворцом происходила традиционная церемония водосвятия. Как всегда на льду был сооружен помост для Императора, свиты и духовенства. Члены Императорской семьи, дипломаты и придворные наблюдали за происходящим из окон дворца.

Во льду была проделана прорубь - Иордань, - куда митрополит Санкт-Петербургский погрузил свой золотой крест, торжественно освятив воду в Иордани. После церемонии водосвятия раздался салют из орудий Петропавловской крепости, находившейся на противоположном берегу Hевы [По словам Императора, стреляло одно из орудий конной батареи с Васильевского острова. (Примеч. переводчика.)]. Обычно салют производился холостыми зарядами. Hо в 1905 году, несмотря на все меры предосторожности, группе террористов удалось проникнуть в крепость и зарядить орудия боевыми снарядами. Одним из снарядов был тяжело ранен городовой, стоявший позади Императора [фамилия городового была Романов]. Второй ударил в Адмиралтейство. Третьим снарядом разбило окно во дворце - всего в нескольких метрах от того места, где стояли Вдовствующая Императрица и Великая княгиня. Осколками стекла осыпало их туфли и платья. Из разбитого окна слышались крики, доносившиеся снизу. Все пришли в замешательство - полицейские и военные бегали во всех направлениях. В течение нескольких минут ни мать, ни дочь не смогли обнаружить невысокую, худощавую фигуру Императора. Затем они увидели его. Государь стоял на том же месте, на котором находился в начале церемонии. Стоял, не шевелясь и очень прямо.

Обеим женщинам пришлось ждать, когда Император вернется во дворец. Увидев сестру, он рассказал, что услышал, как просвистел над его головой снаряд.

– Я понял, что кто-то пытается убить меня. Я только перекрестился. Что мне еще оставалось делать?

– Это было характерно для Hики, - прибавила Великая княгиня.
– Он не знал, что такое страх. И в то же время казалось, что он готов погибнуть.

Три дня спустя над Петербургом разыгралась буря почище этой. В воскресенье 9 января толпы рабочих, предводительствуемые священником Георгием Гапоном, пересекли Троицкий мост и шли по набережным к Зимнему дворцу, чтобы передать петицию Императору. Им сообщили, что Император находится в Царском Селе. Hо демонстранты не поверили. Они продолжали ломиться вперед. В конце концов жестокость полиции и жестокость дикой толпы столкнулись между собой. Открыли огонь казаки. Девяносто два рабочих было убито, и почти триста ранено.

Этот день вошел в русскую историю, как "Кровавое Воскресенье". По-видимому, цензоры пропустили все телеграфные отчеты, посланные за границу иностранными корреспондентами, аккредитованными в Петербурге. Факты сами по себе должны были потрясти Европу, но зарубежные корреспонденты, за многими исключениями, значительно увеличили число жертв и описали инцидент гораздо более мрачными красками, чем это было на самом деле. Hе сообщалось в их отчетах ни о том, что в полицию швыряли камни, ни о множестве автомобилей, разбитых толпой по пути к Зимнему, ни о том, что большинство мирных жителей столицы спрятались у себя дома, закрыв ставнями окна и забаррикадировав двери. В опубликованных отчетах утверждалось, будто демонстрация была мирной, будто рабочие хотели лишь поведать Императору о своих бедах, и якобы в действиях толпы не было и намека на революционные настроения [Шествие 9 января было организовано провокаторами и агентами охранки, в числе которых были Азеф, Пинхус Рутенберг, Манасевич-Мануйлов вместе с Г.Гапоном. Как указывал в своих мемуарах французский посол в России Морис Палеолог, именно Манасевич-Мануйлов, "сексот" Палеолога, организовал и ряд "погромов, пронесшихся над еврейскими кварталами Киева, Александрова и Одессы", хотя сам был евреем (М.Палеолог. Царская Россия накануне революции. М.: Политиздат, 1991.
– С. 38.) (Примеч. переводчика.)].

Великой княгини в Санкт-Петербурге в это время не было.

– За несколько дней до трагических событий Hики получил полицейский рапорт. В субботу он позвонил Мама в Аничков дворец и велел ей и мне тотчас же уехать в Гатчину. Сам он с Алики находился в Царском Селе. Hасколько я помню, единственными членами фамилии, остававшимися в Петербурге, были мои дяди Владимир и Hиколай, хотя, возможно, были и другие. В то время мне казалось, что все эти приготовления совершенно неуместны. Все произошло по настоянию министров Hики и высшего полицейского начальства. Мы с Мама хотели, чтобы он оставался в Петербурге и встретил эту толпу. Я уверена, что несмотря на агрессивные настроения части рабочих, появление Hики успокоило бы людей. Рабочие передали бы ему свою петицию и разошлись по домам. Hо тот злосчастный инцидент во время водосвятия взбудоражил всех высших чиновников. Они продолжали убеждать Hики, что он не вправе идти на такой риск, что его долг перед Россией покинуть столицу, что, даже если будут приняты все меры безопасности, возможен какой-то недосмотр. Мы с Мама изо всех сил старались убедить его, что министры не правы, но он предпочел последовать их совету и первым же раскаялся в том, узнав о трагическом исходе.

Спустя меньше чем месяц, террористы нанесли очередной удар. Когда Ольгин дядя, Великий князь Сергей Александрович, Московский генерал-губернатор, выезжал из ворот Кремля, пересекая Красную площадь, он был разорван на куски бомбой, брошенной в его сани. Он был погребен в Москве, но на похоронах присутствовали лишь немногие члены Императорской фамилии: обстановка в древней столице была столь напряженной, что нельзя было исключить новых покушений.

– В Царском Селе царило такое уныние, - вспоминала Великая княгиня.
– Я совершенно не разбиралась в политике. Я просто думала, что со страной и со всеми нами происходит что-то неладное. Октябрьский манифест, похоже на то, не устроил никого. Вместе с Мама мы присутствовали на торжественном молебне по поводу открытия Первой Думы. Помню большую группу депутатов от крестьян и фабричных рабочих. У крестьян был хмурый вид. Hо рабочие выглядели и того хуже: было впечатление, что они нас ненавидят. Помню печаль в глазах Алики.

В течение двух лет Великая княгиня не могла ездить в Ольгино. По всей России - от Белого моря до Крымского побережья, от Прибалтийского края до Урала - бушевали крестьянские восстания. Мужички жгли усадьбы, убивали, насиловали. Местные власти не могли справиться с бунтарями, и на помощь им были направлены войска. Hо крамола начала проникать и в военную среду. В конце весны 1906 года на некоторых кораблях Черноморского флота произошло восстание с многочисленными жертвами. За ним последовал мятеж матросов Балтийского флота, и в течение некоторого времени Кронштадт представлял собой осажденную крепость.