Чтение онлайн

Когда они перевалили через гребень небольшой лощины, в достаточном отдалении от немцев, где была назначена встреча всей группы, маг только и смог, что дрожащей рукой вытереть с лица пот. Причём пот холодный, противный.

И сейчас же Михалыч вновь взял его на прицел - спокойно, не торопясь.

– Да в чём дело? Товарищ старший лейтенант, что такое?..

Алёхин снова промолчал, а ответил Михалыч, уже безо всякого зубоскальства:

– Немец тебя держит. У меня на такие вещи чуйка, да и видал я пару раз, как маги под чужую волю попадали. Ты сам не чуешь этого, ты сейчас мать родную не узнаешь, коли немец прикажет. А если чуешь и нам не говоришь...

Он выразительно повёл стволом.

Порошин едва не застонал. Видимо, северянин был скрытым, не обученным вовремя магом - оттого и 'чуйка' у него взыгрывала. Только он за немца совсем не то принял...

– Это не немец, - попытался объяснить Порошин, - это совсем другое...

– Значит, чуял и молчал, - заключил Михалыч, а комвзвода поджал губы и протянул руку:

– Сдавай оружие, товарищ маг-лейтенант. Или тебя силой разоружать придётся? И руки тоже давай, а то знаем мы вас, магов...

Руки ему скрутили умело и быстро, куском грязноватой верёвки, нашедшейся у Михалыча. Во взгляде Алёхина не было уже ни участия, ни сочувствия - а словно там заслонка задвинулась, скрыв всё человеческое. И всю дорогу он потом молчал, и остальные разведчики, отчитавшись, тоже шли молча - разве что с тревогой поглядывали в небо, где сегодня не было бомбардировщиков, но зато наплывали чёрные, клубящиеся тучи с молнийными проблесками - ни дать ни взять наступающее вражеское воинство.

И сам Порошин молчал. А что было говорить - оправдываться? Он уже попытался, спасибо. Теперь вся надежда на кого-то из коллег - а хорошо бы, конечно, чтоб посмертница помогла... Она-то знала, где они работали ночью, и что могло случиться на кладбище, она и духа углядеть сможет!

Голова у него время от времени кружилась, и сквозь рокот грома пробивались чьи-то призрачные крики, и дёргало болью пальцы и голову - но Порошин держался. Он постарался припомнить всё, что рассказывали в институте об одержимости - мало рассказывали, если честно, почти ничего. Зато неожиданно вспомнил отрывки из какой-то немецкой переводной книги, изданной ещё в начале 30-х, задолго до войны и некогда попавшейся ему в городской библиотеке - в ней описывалась техника самогипноза. И теперь Порошин в такт шагам твердил сам себе: 'Я спокоен... совершенно спокоен... моя голова ясная... я сосредоточен на внешнем... я совершенно спокоен...' Он повторял это снова и снова, старательно таращился на траву, на небо, в спины шедших впереди солдат, и - странное дело - это помогало. Головокружение не ушло, но и не лишало больше Порошина сознания.

А вот для Алёхина, кажется, прекращение обмороков послужило лишним доказательством вины. По крайней мере, он даже не взглянул на Порошина, когда запирал его в каморке в дальнем конце бывшего сельсовета - просто втолкнул внутрь и запер дверь. Каморка, судя по всему, некогда служила кладовой: по стенам висели покосившиеся полки из неоструганных досок, сейчас пустые и пыльные, и пахло здесь мышами и старой бумагой. Через крошечное грязное окошко под потолком пробивался слабый дневной свет.

Ждать пришлось долго. Интересно, думал Порошин, что разведчики доложили комполка? Что решит Климович - сразу расстреляет или отпишет дознавателям? Он, в общем, имел право отдать приказ и о расстреле, но вина Порошина доказана не была, разведвзвод вернулся в целости, в срок и с нужными данными. Ничего на него не было, кроме 'чуйки' Михалыча.

Однако же, этого оказалось достаточно, потому что мага из-под замка никто выпускать не спешил.

'Я спокоен... я совершенно спокоен... я дышу ровно... я сосредоточен на внешнем...'

Голова сейчас почти не кружилась, а все проявления духа, как было утром, свелись к сверлящей боли где-то за лобной костью. Кожа над этим местом словно бы воспалилась.

Порошин нашёл в углу обломок доски, сел на него и сверлил взглядом высокое окошко, чтоб не терять сосредоточенности. Вот оно потемнело, словно уже наступил глубокий вечер, вот над головой грянуло - и по стеклу побежали тонкие извилистые ручейки, капли застучали по крыше, словно тысячи крошечных барабанщиков, молнии засверкали с электрическим треском.

Интересно, как там в полку? В девятнадцать надо было выступать - наверно, уже всё готово? Какой приказ пришлёт штадив - сейчас всё, что мог полк, это дойти до немецкой линии и встать напротив. Без артиллерии и тяжёлой техники о штурме и речи быть не могло... Как там печать, поставленная ночью на погосте - держится ли? Должна держаться!

'Я спокоен... я совершенно спокоен...'

Дождь то яростно хлестал по окошку, то, словно обессилев, утихал, и тогда до Порошина доносились невнятные голоса и звук мотора, но разобрать ничего определённого он не мог.

Наконец, когда уже совсем стемнело, в замке заворочался ключ. Порошин не встал - ноги неожиданно отказались повиноваться, а боль ввинтилась в лоб с новой силой. Очень хотелось закрыть глаза и провалиться в темноту, но этого маг сейчас как раз не мог себе позволить. Он как заколдованный пялился в мокрое окошко, считая сбегающие вниз капли. Дождь всё-таки утих, но не кончился, перешёл в мелкую морось.

– Товарищ маг-лейтенант! На выход!

Порошин с третьей попытки поднялся. Обнаружил, что голова всё-таки кружится, а от боли его даже тошнит - но нельзя было терять сознания, никак нельзя! В дверях его ждал штабной связной Сафронов - щуплый и низенький паренёк, который вечно страдал, что никак не может подобрать сапоги нужного размера - все велики, хоть тресни. Сейчас, правда, Сафронов был предельно серьёзен, и правой рукой демонстративно придерживал висящий на груди автомат - должно быть, на случай, если маг задумает дёрнуться.

Не дёрнусь, мысленно ответил ему Порошин. Интересно, куда сейчас? К командиру? Куда-то ещё? О последнем он старался не думать, но ощутил противный холод в животе, когда Сафронов провёл его мимо всех штабных помещений, где было почему-то темно, и вывел на двор. Двор тоже был совершенно тёмен, светилась только поставленная на крыльцо лампа-коптилка и фары стоящей у штаба машины. В этом тусклом свете жирно отблёскивала грязь, в которую превратилась хорошо утоптанная земля во дворе.

'Так обидно умирать не по своей вине, да ещё в такую погоду', - вдруг подумал Порошин. Ну что за напасть - не повезло, так не повезло! 'Ты доволен?
– яростно обратился он к духу.
– Добился, чего хотел? Расстреляют меня, и торчи опять на кладбище, сколько ты там уже проторчал! Придурок мёртвый, мой полк без меня ушёл, меня ведут на смерть, а ты... хоть бы голова бы так не болела!'

К удивлению, дух словно понял его - боль внезапно и резко отпустила. Порошин медленно выдохнул, не смея верить своему счастью.

– Чего стоишь, товарищ маг!
– неожиданно прикрикнул шедший позади Сафронов - очень смешно получилось, будто щенок тявкнул.
– Залазь в кузов, да смотри, без резких движений! И руки чтоб я видел!

Порошин повиновался. Машина оказалась полуторкой, такой побитой, что удивительно, как она вообще ухитрялась ехать. Сафронов залез следом, сел напротив, не сводя с мага глаз - этот взгляд Порошин чувствовал даже сквозь темноту. Так боится, что ли? Машина взрыкнула и тронулась. Интересно, куда же теперь?.. В кузове сидели и лежали ещё какие-то люди, в темноте не разобрать,- но ни один не обратился к нему с вопросом, словно уже знали, кто с ними едет. Напротив, дали ему место возле левого борта, в середине скамьи. Кто-то тихо переговаривался, кто-то спал - Сафронов, несмотря на тряску, не снимал рук с автомата и не сводил с Порошина взгляда. Маг понял, что задавать вопросы сейчас не стоит, потому попытался просто расслабиться. Гимнастёрка очень быстро промокла, плащ-палатки ему, естественно, никто не дал - но, несмотря на дождь и холод, всё равно очень хотелось спать.

Но едва он всего раз позволил сознанию соскользнуть в полутьму дремоты, как сквозь рычание мотора пробились визг и крики сбегающихся татар, вернулся запах лошадиного пота и боль в пальцах от пробудившегося огненного заклятия.

Нет-нет-нет!..

Так они и ехали во тьме - маг потерял счёт времени, теперь, когда боль почти ушла, все силы он тратил на то, чтоб не заснуть. Но полуторка так и не остановилась возле какого-нибудь оврага, и Сафронов так и не сказал: 'Ну всё, товарищ маг, вылазь, приехали!' А это означало, что у Порошина осталась ещё надежда.