Чтение онлайн

Сказанное может показаться несущественным с позиции тех, у кого нет специфически национального измерения в истории, своего, национально обусловленного состояния души, но это не значит, что его нет или, тем более, не должно быть у всей нации. Нация лишь с тех и до тех пор сохраняет себя как нацию, пока она сохраняет в себе и для себя свое состояние души свои духовные основы истории в душе каждого человека. Они сформировались исторически и для России были обусловлены как особенностями исторических вызовов, так и особенностями ее цивилизационных ответов на эти вызовы истории. В связи с этим стоит еще раз обратить внимание на несовпадение цивилизационных этапов развития России и Европы.

Это несовпадение определялось тем, что каждый этап цивилизационного развития России был связан с поиском и нахождением СВОИХ ответов на вызовы СВОЕЙ истории и, прежде всего, своего формационного прогресса и окружающей исторической среды. И в этом процессе проявилась общая закономерность истории: каждый новый этап в цивилизационном развитии определяется целями и задачами подготовки новых духовных основ истории для освоения новых формационных качеств и свойств общества или для ответов на новые вызовы окружающей исторической среды. В любом случае в человеческой истории ничто не делается помимо человеческого сознания и человеческих страстей.

Прежде чем что-то реализуется в истории, это что-то проходит через сознание человека, в нем оно формирует духовные основы для своего бытия вне его, в самом обществе и его истории. В истории объективируется только то, что до этого стало состоянием души человека и побеждает только то, что до этого победило в душе человека. Так формационная и цивилизационная части исторической реальности оказываются тесно связанными между собой в одном и том же историческом пространстве-времени: формационный прорыв в историческом развитии духовно готовится в социокультурных основах локальной цивилизации, саморазвитием этих основ.

Так, феодализация Руси была неотделима от ее христианизации. Это общая тенденция в цивилизационном развитии и Европы, и России - подготовка духовных основ становления формационных качеств и свойств феодального общества через освоение христианских культурных и духовных архетипов. Но была своя и хорошо известная специфика в принятии христианства на Западе Европы и на ее крайнем Востоке, будущей России. Русь приняла христианство в восточной, православной редакции. И это предопределило своеобразие базовых архетипов духовности и культуры России, придав ей раз и навсегда неповторимое цивилизационное очарование.

Смысл его заложен в самом слове "православие" - русский перевод греческого слова "ортодоксия". "Ортос" - "правильный", "докса" - два значения: "суждение" и "славление". Тем самым слово "ортодоксия" можно было бы перевести на русский язык и как "правомыслие", и как "православие", то есть как учение правильно славить Бога. Русь выбрала для себя второе значение и, таким образом, раз и навсегда избрав для архетипических основ своего национального духа преобладание этико-эстетического начала человеческого бытия над рассудочным. И это в скором времени сказалось на всем строе духовного бытия нации, начиная от религиозной, философской и художественной мысли и, кончая бытоустроением самой национальной души, для которой в ее истинно национальном проявлении этическая праведность основ бытия стала главным оправданием самого бытия.

Духовные и культурные спецификации пошли и по другим направлениям, формировавшим архетипы национальной культуры и духовности, саму ткань русско-российской социальности. Знаменитый российский правовой нигилизм является нигилизмом только в пространстве права, но не в более глубоких основаниях человеческого бытия, которыми, собственно, и определяется их подлинная суть и человечность. Здесь не остается места для нигилизма, как, впрочем, и для самого права, ибо жить по совести, а значит, и по Божьей воле это всегда важнее и существеннее, чем по законам, установленным самим человеком. С этим связана и идея о несовместимости внутренней свободы с подчинением внешней необходимости. Для подлинно русского человека подлинная свобода начинается по ту сторону зависимости от внешней необходимости. Человек должен руководствоваться в своем поведении нравственным чувством, основанным на искренней вере в высший авторитет Бога, поступать по совести, а не под давлением внешних, в том числе и легитимных обстоятельств. Здесь один из источников ориентации национального сознания не на банальности простой прагматики бытия, а на осуществление его высших целей и смыслов, как ничто другое требующих максималистских форм активности в жизни и истории. Последние необычайно усиливались логикой восточного пути спасения человеческой души.

Если на Западе спасение - во многом акт богопознания: постижение истин откровения при помощи веры и разума, разработка на их основе норм нравственного поведения и усвоения этих норм путем церковного воспитания, то в России спасение есть процесс нравственного совершенствования через "обожение" - преображение человека. Человек не просто разумом познает истины откровения, но "входит в них". А это не просто гносеологическая, но и онтологическая ситуация, в которой "обожающая благодать Бога" нисходит на человека только, если он проживает свою жизнь в любви. Спасение оказывается в итоге результатом поступка, а не познания, следствие праведной жизни, которая предшествует любым теоретически осваиваемым нормам. Вот часть тех духовных архетипов, которыми "завязывалась" национальная душа России и которые отдалили ее от Европы, правда, не настолько, чтобы не чувствовать себя частью христианского цивилизационного и культурного универсума, но и не настолько, чтобы полностью идентифицировать себя с Европой, раствориться в ней. При этом они не "хорошие", но и не "плохие" архетипы. Они - иные, но такие, опора на которые позволяла России не только всегда побеждать, но и всегда утверждать себя в истории в качестве России.

Цивилизационная специфика России была усилена следующим, московским периодом цивилизационного развития России. Его суть определялась предельно агрессивным вызовом исторической среды - прежде всего монгольским историческим погромом Руси, поставившим ее на грань бытия и небытия в истории. Исторический ответ, который был выработан за этот период цивилизационного развития Россией, определялся целями и задачами ее выживания в истории. Этот этап цивилизационного развития России совершенно уникален как по составу исторического вызова (его европейским аналогам может быть разве что испанская Реконкиста. Но там было историческое давление только со стороны арабского Востока, а в России - со стороны всех геополитических векторов Евразии), так и по составу исторического ответа на него, в итоге усилившего весь спектр русско-российских цивилизационных спецификаций в истории. Такого исторического вызова не знала Европа, не знала таких масштабов и такой разрушительной силы внешнего давления на сами основы своего бытия в истории, а потому ей не было необходимости вырабатывать социокультурные, духовные основы и механизмы для мобилизационного типа исторического развития.

А это совершенно особая логика бытия и развития в истории, опирающаяся на необходимость овладения совершенно иными социальными, культурными и духовными основами и средствами существования в истории. В частности, она потребовала в особых масштабах подчинить персоналистические начала истории и в них личный интерес интересам социума, государства, коллектива. Иначе нельзя было просто выжить в истории. Там, где вслед за разрушением самих основ исторического бытия разрушается и его пространство, оно перестает быть пространством произвольного проявления персоналистических начал истории. Они подчиняются, как и все в обществе, логике мобилизационного бытия в истории - мобилизации всех ресурсов исторического развития, и прежде всего человеческих, и их подчинения логике выживания в истории.

Здесь, в логике мобилизационного развития Московской Руси источник поразительной политической дисциплины поведения всех классов и слоев населения, подчинения их базовых интересов интересом государства. Здесь источник феноменальной централизации власти, силы и мощи государственного принуждения в России, особой роли государства в истории России вообще и в особом отношении самого русского народа к своему государству - в безусловном служении ему как главному средству своего выживания в истории. Русские строили не договорные отношения со своим государством, они не просто сосуществовали с ним в истории. Они полностью растворили себя в своем государстве, чувствуя себя частицей великого целого, великой Державы. Для нее, если требовалось, они отдавали все - нажитое добро, судьбы родных и близких, собственные жизни - столько труда и крови, сколько требовала историческая ситуация, общая цель и общая победа. Взамен платы не требовали - они не наемники. Таким, исторически не стандартным узлом завязывалась Россия, один из главных цивилизационных узлов ее бытия в истории. И этот узел завязывался логикой мобилизационного бытия России в истории, навязанного ей запредельной агрессивностью ее исторической среды, теми вызовами самим основам ее существования в истории, которые инициировались этой средой и с Запада, и с Востока, и с Юга, и нередко одновременно со всех сторон.

В связи с этим весьма показательными являются те изменения, которые претерпели сами представления о воинской доблести и героическом в истории России после монгольского нашествия. В домосковской Руси княжие "мужи" и "отроки" очень похожи на западное рыцарство, а удельные князья на герцогов, графов и маркизов. Русские дружинники в "Слове о Полку Игореве" "рыщут по полю как серые волки, ища себе чести, а своему князю - славы". Именно личная воинская слава является высшим стимулом к действию как древнерусских, так и западноевропейских феодалов. Однако логика мобилизационного бытия в истории выработала в русском народе боевую доблесть совершенно иного рода. "Отныне и впредь Россия будет требовать от своих сынов не личного бесстрашия (оно разумеется само собой и в доказательствах не нуждается), но беспрекословного выполнения воинского долга, умения побеждать и умирать в строю"1.