Чтение онлайн

Это обрекает общество на доразвитие своих производительных сил в недрах старых форм социальности или на такой проект модернизации, который будет сопряжен с немалыми сложностями при освоении новых формационных качеств общества, так как будет предполагать доразвитие производительных сил в новых формах производственных отношений, опережающих и уровень, и характер их развития. И весь вопрос в этой связи заключается в том, до какой степени они будут опережать наличные производительные силы, ибо из форм развития они могут превратиться и в их оковы не только тогда, когда отстают от развития производительных сил, но и тогда, когда их опережают. Ведь это тоже форма несоответствия, другая, но несоответствия.

Для России все это имело особое значение, так как, с одной стороны, в начале XX века она была страной среднеразвитого капитализма. Следовательно, согласно формационной логике истории, ее производительные силы по-настоящему и до конца еще не исчерпали всех возможностей своего развития в рамках буржуазных производственных отношений. А с другой, революция привела к предельно резкой смене производственных отношений, к таким формам социальности, которые заметно опережали наличный уровень производительных сил. В итоге страна после Октября 1917-го перешла к решению проблем социализации капитализма и при этом самыми радикальными методами, не до конца решив проблемы самого капитализма в России, ее капиталистического развития. Все это многое объясняет в истории России XX века, те сложности и противоречия, с которыми она столкнулась после Октября 1917-го, правда, не объясняя, а, пожалуй, еще больше запутывая другое - почему тогда революция победила все-таки в России.

Именно в этой связи стоит обратить внимание на общий опыт эволюционных преобразований в неживой, живой и социально организованной материи, свидетельствующий в пользу признания реальности тенденции к радикальным переходам к новому качеству с уровня как раз средне-, а не высокоразвитости. И это многое объясняет в том, почему, несмотря на то, что революционный кризис переживала в первой четверти XX столетия не только одна Россия, а, по существу, вся Европа, но революция победила все-таки в ней одной. И этот факт явным образом противоречит представлениям об "исторической преждевременности" революции в России и именно Октябрьской, коль скоро именно она стала фактом истории. Ее реальность нельзя объяснить и действием случайных причин и, тем более, субъективного происхождения. Революции вообще не делаются по заказу, с опорой на мобилизацию только субъективного фактора в истории. Они подготавливаются всей историей. И российские революции не были исключением.

Напомним, Октябрьская была уже третьей революцией, начиная с 1905 года. Россия была беременна революцией, и просто революционные роды сумели наиболее успешно принять именно большевики и их леворадикальные союзники. Но нельзя быть готовым к революции, но не быть готовым к революционным изменениям общества, так как необходимость их осуществления и подготавливает необходимость самой революции. Между победой революции и возможностью революционных преобразований существует прямая зависимость. Ни одна революция не победит без реальности потенциала революционных изменений. И он у России был, коль скоро в России победила революция. И он был не только как социалистический, но и как капиталистический. И в этом суть главного противоречия Октября 1917-го, отложившего свой отпечаток на всю историю России XX века.

Таким образом, среднеразвитость капитализма в России не была непреодолимым препятствием ни для реальности самой революции, ни для последовавших после нее революционных преобразований общества. Российское общество было готово и к тому и к другому. Другое дело, что среднеразвитость капитализма в России заметно усложняла, если не победу революции, то, несомненно, ее продолжение, так как предполагало сочетание решения двух исторических задач: доразвитие капитализма до высот его формационной зрелости и одновременно с этим его социализацию. Большевики напрочь отказались от решения первой половины исторических задач, стоявших перед Россией в начале века, то есть доразвития производительных сил в адекватных им формах капиталистических производственных отношений. Они не допускали даже самой мысли об этом. И это стало их грубейшей и основной экономической, а вслед за этим и на основе этого и исторической ошибкой.

Даже введение в 1921 году новой экономической политики (НЭП), давшей внушительные экономические результаты, было интерпретировано как временное отступление от "кавалерийской атаки" на капитал, которая вновь была возобновлена, как только для этого сложились минимальные условия, и при этом сложились как раз благодаря успехам НЭПа. Хотя именно НЭП доказал, что без допущения капиталистического общественно-экономического уклада, материальные и культурные предпосылки социализма не могут быть достигнуты, а потому нечего будет социализировать. Большевики пошли, как говорится, иным путем, который определялся как раз теорией ортодоксального марксизма, исключавшей использование в модернизационных процессах истории потенциал развития частной собственности, социализированные формы существования которой и должны были стать в итоге экономическими формами существования реального социализма.

Движение к социализму, социализация капитала началась с захвата власти, чтобы с ее помощью установить вначале социалистические производственные отношения, а затем на их базе достичь необходимого уровня развития производительных сил. "Пролетариат использует свое политическое господство для того, чтобы вырвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, т. е. пролетариата, организованного как господствующий класс, и возможно более быстро увеличить сумму производительных сил"12.Отсюда и представления о принципиально различных путях буржуазной и социалистической революции. Буржуазная революция начинается при наличии более или менее готовых форм капиталистического общественно-экономического уклада, выросших и созревших в недрах феодального общества, тогда как социалистическая начинается не без объективных экономических, социальных и политических предпосылок, но без сложившегося, а тем более развитого социалистического уклада.

Из этого следует, что если основная задача буржуазной революции сводится просто к тому, чтобы захватить власть и привести ее в соответствие с уже сложившейся буржуазной экономикой, снять политические ограничения для ее развития, то основная задача социалистической революции сводится к тому, чтобы, захватив власть, еще только создать социалистический общественно-экономический уклад, развить и сделать его базисом общества. Решение этого вопроса связывалось, прежде всего, с ликвидацией частной собственности, ее тотальным обобществлением, а точнее огосударствлением, ибо обобществление - это часть проекта социализации собственности, а огосударствление - часть проекта ее бюрократизации. Это, как показал исторический опыт, два совершенно разных проекта реформирования отношений частной собственности и, соответственно, с совершенно разными результатами.

Если первый - социализации собственности предполагал становление массы реальных собственников, то второй, огосударствления собственности такую возможность исключал. С ним была связана другая историческая перспектива, хорошо осознававшаяся уже классическим марксизмом, ибо она, собственно, и была марксистской. В соответствии с ней все граждане превращаются "в служащих по найму у государства, каковым являются вооруженные рабочие. Все граждане становятся служащими и рабочими одного всенародного государственного "синдиката"? Все общество будет одной конторой и одной фабрикой с равенством труда и равенством платы"13.

Предполагалось, что через все эти процессы пролетариат сумеет поставить всех членов общества в одинаковое отношение к средствам производства и друг другу, сделает каждого совладельцем единой общественной собственности. Тем самым будут созданы экономические условия для преодоления всех классов общества и порождаемых ими классовых антагонизмов, включая сюда и те, которые определяют существование самого пролетариата. Рабочий класс не может освободиться от уз эксплуатации себя как класса, не освобождая себя и все общество от уз капитализма как системы, не превращая себя в господствующий класс и в качестве такового, не упраздняя старые производственные отношения, а вместе с ними и сами условия существования классов вообще и своего собственного господства в обществе как класса, в частности. Именно в таком самопреодолении себя как класса в истории, которое должно завершиться возникновением нового социально однородного общества, и заключается суть исторической миссии пролетариата.

В данном случае мы не касаемся проблематичности исторической миссии пролетариата. Судя по историческим итогам XX века, это несуществующая сущность. Никакой особой исторической миссии у пролетариата, отличной от всех остальных классов общества, похоже, нет. Отсутствие у него собственности не стало зачатком какой-либо новой ее исторической формы, кроме, как прогнозировалось самим марксизмом, государственной, от которой он оказался отчужден бюрократией не в меньшей степени, чем от частнокапиталистической. Пролетариат, вероятнее всего, вообще не является носителем каких-то новых некапиталистических производственных отношений, так как он есть основной класс именно капиталистической общественно-экономической формации. А переход к новому способу производства осуществляется не основными классами старого общества, а новыми, возникающими из экономических основ нового способа производства материальных благ.