Чтение онлайн

Дело, таким образом, не в пресловутой "исторической отсталости" России, а в изъянах самого проекта социалистического преобразования общества, в том, как он понимался в марксизме. Вместе с тем у социалистической экономики были и свои достижения и немалые, но дело сейчас не в них, не в том, чтобы их перечислить и воздать по их заслугам, а в том, чтобы, наконец, понять, что с нами произошло и почему, если они были достаточными, был Август 1991-го. В обществе, как и в природе, ничто не происходит беспричинно. Сознание и свобода воли лишь усложняют и видоизменяют до неузнаваемости причинно-следственные зависимости, но не отменяют их, не отменяют действующие в обществе законы и обусловленные ими тенденции развития.

В этом смысле Август 1991-го в экономическом измерении стал прямой политической реакцией не просто на потребность теневой экономики в своей легализации и легитимации, но и на долговременно господствовавший в обществе экономический застой перемешанного с крайними формами экономического идиотизма. Он стал политической реакцией на непрестанное политическое насилие над экономической целесообразностью, на стремление изгнать из экономики то, что хотело, могло и должно было жить - институт социально ориентированной частной собственности, не тот, который сейчас захлестывает своим криминальным буйством Россию, окончательно хаотизируя ее экономическое пространство, а тот, который становится экономической гарантией личных свобод и материального благополучия каждого человека.

В этом своем аспекте институт социально ориентированной частной собственности не устарел, напротив, именно в нем нуждалось общество и экономика на протяжении всего советского периода российской истории, ибо именно он и есть решающее звено в системе производственных отношений современного общества, которое делает их соответствующими его производительным силам, а значит, превращает их в форму развития производительных сил - в процесс становления общественно-экономического уклада новой формации, общества с новыми формационными качествами.

Как доказывает опыт советского периода истории России, остановить этот процесс невозможно, он глубоко закономерен, отвечает внутренним потребностям развития общества и человека, а потому основной вопрос стоит уже в несколько иной плоскости - не в той, насколько необходима частная собственность и связанная с ней часть производственных отношений, а в той, как придать ей социально ориентированную направленность и в таком виде сочетать с другими формами собственности и, прежде всего, государственной. Впрочем, есть все основания полагать, что для социально ориентированной частной собственности проблема сочетания ее с другими формами собственности не будет стоять как проблема вообще.

Итак, с формационной точки зрения при всех рассмотренных противоречиях, а рассмотрены, разумеется, далеко не все, Октябрь 1917-го не является событием, выпадающим из общей формационной логики истории ни с точки зрения предшествующего развития, оно подготовлено им, ни с точки зрения исторических перспектив, оно определялось ими - потребностями радикальной социализации капитализма, освоением новых формационных качеств, продвигающих общество к новой формации с новыми социальными, экономическими, политическими и антропологическими свойствами, более адекватными сущности человека, целям и задачам ее развития как сущности человека. Однако возникшая историческая реальность оказалась в большей степени зависимой от прошлого, чем, как планировалось, от желаемого будущего. Ожидаемые результаты оказались более противоречивыми, а путь к ним несравненно более трагичным, чем изначально замышлялось лидерами революции. Но где и когда желаемое совпадало с действительностью? Где и когда действительность исчерпывала потенциал возможностей желаемого? Разве Французская буржуазная революция исчерпала содержание своих основных идей свобода, равенство, братство?

Русская революция Октября 1917-го не стала исключением в истории - она создала свои противоречия между потенциалом желаемого и реально достижимого в истории и тем, как она действительно сложилась как история. И поскольку потенциал желаемого и даже реально возможного в истории был многократно преувеличен, то и противоречия между ними и сложившейся исторической действительностью приняли аналогичный масштаб. Чем больше разрыв между максимумом желаемого в истории и минимумом достигнутого, тем противоречивее историческая реальность, тем трагичнее она переживается.

В связи с этим можно и нужно обсуждать "положительное и отрицательное" в революции Октября 1917-го, то, что она дала, недодала и отняла у России и мировой истории, "о цене" достигнутого, оптимальности и неоптимальности избранного пути развития?, но не подлежит обсуждению другое - не просто сам факт ее реальности в истории, но и бесспорный исторический смысл, который становится очевиден именно сейчас, когда стране навязывают отказ от идеи социальной справедливости в масштабах, неприемлемых для гармоничного исторического существования.

С формационной точки зрения Октябрь 1917-го не был исторической пустышкой, у него были свои формационные исторические смыслы. Он был величайшей трагедией, но оптимистической, оправданной с точки зрения исторической перспективы, целей и задач формационного прогресса истории. Не он создал классы и классовые противоречия, не он создал капитализм и его исторические проблемы, не он создал институт частной собственности и производный от него феномен отчуждения, не он создал ту конкретную историческую реальность России начала XX века, которая порождала революцию и ее получила. Октябрь 1917-го стал всего лишь революционным ответом на противоречия своего времени. А потому, как событие формационного ряда истории, он укладывается в закономерности формационной исторической реальности и логики истории. Сказанное справедливо только с формационной точки зрения на историю, но есть и другая - цивилизационная, связанная с существованием другой части исторической реальности и логики истории цивилизационной, другого субъекта истории - этнокультурного, более фундаментальных, чем формационная реальность, логика и субъект истории.

Так вот, с цивилизационной точки зрения Октябрь 1917-го предстает совершенно иначе, чем с формационной: полномасштабной катастрофой России в истории, цивилизационной катастрофой, разрушением основ локальности ее цивилизации - генетического кода истории, всей системы архетипов социальности, культуры, духовности, самого способа их проживания в истории и самой истории. В этом смысле историческая трагедия России заключается не в том, что произошла революция, и даже не в том, что она приняла радикально социалистический характер, по масштабу и глубине исторических преобразований намного опережавший возможности исторической реальности в их гармоничной исторической ассимиляции. Историческая трагедия России заключается принципиально в другом - в том, что после Октября 1917-го поиск и освоение новых формационных качеств общества был совмещен с небывалым и ничем неоправданным цивилизационным переворотом. Величайшая социальная революция переросла в изменение типа российской цивилизации, по первоначальному проекту предполагавшее полное уничтожение России как России.

Именно поэтому с цивилизационной точки зрения Октябрь 1917-го оказался гораздо больше, чем исторической и цивилизационной катастрофой, он стал историческим преступлением против России, русской и союзных ей наций, ибо навязал им слом базовых структур их цивилизационной и национальной идентичности в истории, объективировал идеологию и практику цивилизационного погрома России - идеологию и практику бегства России от основ локальности своей цивилизации, а русских от своей русскости и России, тем самым цивилизационно расколов Россию и в ней русскую нацию на национальную и вненациональную Россию. И этот раскол до сих пор разрушает Россию.

Октябрь 1917-го стал преступлением против России, ибо накрепко связал ее бытие в истории с принципами вненационального исторического развития, с вненациональными целями и смыслами бытия в истории, тем самым разрушив, начиная с основания, внутреннюю цивилизационную логику исторического бытия и развития России как локальной цивилизации и русских как нации - большее из того, что пришло из ее истории и стало в ней исторической и национальной Россией, вечным в России. И всему этому нет и не может быть в принципе никакого исторического оправдания.