Чтение онлайн

Локальные цивилизации гибли, не выдерживая и исторической конкуренции с более развитыми и, главное, более агрессивными цивилизациями. В последнем случае речь должна идти уже не о конкуренции, а об открытом цивилизациде уничтожении локальных цивилизаций, что сопряжено с открытым геноцидом по отношению к их субъектоносителям. Так, европейская цивилизация за время колонизации Америки уничтожила не менее трех развитых локальных цивилизаций (майя, ацтеки, инки) и десятки этнокультурных общностей. И это уничтожение было сопряжено с колоссальными демографическими потерями. По одним, самым скромным данным, до начала европейского завоевания в Центральной Америке проживало не менее 1,1 млн. человек; в Мексике - 4,4 млн.; во всей Южной Америке - 6,8 млн. человек. По другим данным, все население всех Америк Южной, Центральной и Северной колебалось от 32 до 41-60 и даже 80 млн. человек. И все этническое, культурное, духовное - цивилизационное многообразие было истреблено и разрушено европейским вторжением.

Итак, подведем итоги: есть формационные изменения в истории и цивилизационные самой истории, которые, в свою очередь, предстают как модернизационные и те, с которыми связано изменение типа цивилизации, основ ее локальности - цивилизационный переворот. И все это имеет не только теоретическое значение для понимания общей логики мировой истории, но и для понимания логики исторического развития России и в ней, в первую очередь, логики исторических потрясений России в XX веке. А то, что у них есть своя объективная логика, доказывают события, последовавшие после Августа 1991-го, в итоге обнаружившие не просто поразительные аналогии с Октябрем 1917-го, но и массу пугающих, а потому и далеко не случайных совпадений. Но они обнаружили и нечто совершенно иное - выраженную аномалию исторического развития России и как раз с позиций цивилизационной логики истории, то есть нечто радикально выпадающее из общей логики истории, не имеющее выраженных аналогов во всей мировой истории, во всем опыте исторического развития человечества. В чем же суть этого нечто, в таких масштабах специфицирующего историю России. И вообще, настолько ли специфична история России и как раз с точки зрения цивилизационной логики истории.

В самом деле, с точки зрения формационной логики история России не представляет собой ничего сверхисключительного, ничего, что выпало бы из общей формационной логики истории. Все три русские революции начала века, включая сюда и Октябрьскую, были и остаются неотъемлемой частью поиска человечеством новых формационных качеств общества, новых экономических, социальных и политических условий существования более адекватных сущности человека, целям и задачам развития и раскрытия ее подлинной человечности. И несмотря на то, что обещанная свобода быстро превратилась в новые формы несвободы, вплоть до открытого террора, братство - в гражданскую войну, а равенство кончилось возвышением новой бюрократии и новыми, не столь кричащими социально-экономическими и политическими, но разделительными линиями в обществе, Октябрь 1917-го нес и в итоге вынес через крайности революционного переустройства общества социально-экономическое освобождение тем, кто в этом больше всего нуждался - социальным низам общества. А ведь социально-экономический прогресс общества во все времена определялся не тем, что он мог дать богатым, еще дать, но и тем, и прежде всего тем, что он мог дать бедным.

Основная специфика, абсолютно новый исторический масштаб и крайности Октября 1917-го определялись не тем, что она была революцией, а тем, какой она стала: революцией не тех слоев общества, которые имели отношение к собственности, а тех, кто был их начисто лишен. А потому в истории человечества она стала не первой революцией, в которой изменялись отношения собственности и власти, а первой, в которой они изменялись на принципиально новой основе - кто был ничем, должен был стать всем. Это была революция принципиально новых классовых сил, связанных с принципиально новыми отношениями к собственности и власти, которые должны были образовать исторические основы социально-экономического и политического освобождения человечества, именно всего человечества, а не какой-то его локальной части. Этот всемирный мессианский замах составил выраженную особенность Октябрьской революции. Но и он имел аналоги в истории, как, впрочем, и попытка прорыва к реальному историческому творчеству в качестве исторического субъекта классовых низов общества. Нельзя же отрицать мессианского замаха Французской буржуазной революции или социалистической составляющей в Парижской коммуне, как и в целой системе революционных сдвигов XX века, начиная с Ноябрьской революции в Германии и кончая Кубинской революцией Ф. Кастро.

Надо видеть не только то, что специфицирует Октябрь 1917-го, но и то, что делает его частью общего формационного развития общества - социального освобождения человечества, его движения от предыстории к подлинной истории. Не стоит демонизировать собственную историю больше, чем того она заслуживает. С формационной точки зрения, и тем более в масштабах всемирно-исторического процесса, в Октябрьской революции, во всей ее индивидуальности и специфичности проявилось действие общих формационных закономерностей эпохи. Исключением не стала и гражданская война, неизбежная составляющая всех социальных революций. Ее масштабы и особенности обусловлены масштабами и особенностями самой России, но не сущностью и механизмами гражданского противостояния в обществе. Из 278 войн, имевших место с 1480 по 1941 год, 78 (или 28%) были гражданскими. И до тех пор, пока, по крайней мере, существуют классы и связанное с ними социально-экономическое неравенство в обществе, история обречена на крайности не просто гражданского противостояния, но и гражданской войны.

Таким образом, с формационной точки зрения в Октябрьской революции не меньше исторически типического, чем исторически специфического. Ни наша гражданская война, ни наша революция, ни как политическая, ни как социальная, связанная с переходом от одной формации к другой, не являются чем-то абсолютно исключительными, выпадающими из общей формационной логики истории. Все это уже было в истории - и гражданские войны, и политические, и социальные революции. И нет никаких оснований исключать их реальности и в будущем и до тех пор, пока оно будет связано с развитием в пространстве формационной исторической реальности.

И вместе с тем в Октябрьской революции и последовавшей после нее гражданской войне есть составляющая, превращающая их в совершенно исключительное явление в истории. И эта исключительность определяется только одним - цивилизационной составляющей Октября 1917-го, тем, что формационные изменения в России были превращены в цивилизационные изменения самой России, не просто в цивилизационную модернизацию, которая обычно сопутствует всем поискам новых формационных качеств общества, а в полномасштабный цивилизационный переворот, завершившийся цивилизационной катастрофой России. Социальное освобождение человечества, обретение Россией новых формационных качеств почему-то должно было стать реальностью на основе преодоления исторической и национальной России, ее цивилизационных основ как России. Всему этому способствовал изначальный порок марксизма как теории, на основе которой и осуществлялись все революционные преобразования в России. В нем социальное освобождение человечества мыслилось одновременно и как освобождение от всех форм его национального существования в истории и, следовательно, от локально цивилизационного многообразия истории.

Марксизм - это теория формационного преобразования общества, почти полностью игнорирующая цивилизационное многообразие истории, хуже того, цивилизационную историческую реальность и логику истории вообще. И если она признает их, то только как часть более общего проекта коммунистического переустройства всего человечества. Но в действительности этот проект оказывается не столько цивилизационного, сколько формационного переустройства общества, так как предполагал преимущественно социальное и экономическое освобождение человечества. Оно считалось абсолютно главным и определяющим весь ход человеческой истории. Цивилизационное начало истории актуализировалось лишь в той его части, которое предполагало радикальную цивилизационную унификацию человечества, преодоление всех форм локальности цивилизации, всяких национальных спецификаций в общем коммунистически объединенном человечестве. Коммунизм - это не столько новая цивилизация, сколько новая формация и если цивилизация, то всего цивилизационно объединенного человечества.

В этом смысле мыслить по-марксистски значит желать совместить обретение новых формационных качеств общества с самым радикальным изменением типа цивилизации - с отказом от основ локальности своей цивилизации, с полным преодолением исторической преемственности, основ исторической, культурной, духовной - национальной идентичности. И все это не случайно, так как коммунистическая цивилизация строится не на основе национальной, а классовой, не этнокультурной, а социально-экономической и политической идентичности. И все это придает ряд принципиально нереализуемых, утопических моментов коммунизму не как формационному, а именно как цивилизационному проекту переустройства человеческого общества и его истории.

Первое - в нем нарушается органическая связь, и прежде всего иерархическая между формационной и цивилизационной логикой истории. С одной стороны, как уже отмечалось, наблюдается тенденция вообще всю историческую реальность и логику истории свести к формационной. С другой, когда это не удается сделать, наблюдается иная тенденция - подчинить цивилизационную историческую реальность и логику истории формационной, представить ее в качестве ведущей и доминирующей в истории. В действительности, отношения между ними носят как раз обратный характер: не цивилизационная реальность, в конечном счете, адаптируется к формационной, а формационная к цивилизационной, ибо локальная цивилизация, а не исторически преходящая общественно-экономическая формация есть абсолютный максимум истории. Именно поэтому локальная цивилизация сохраняется при всех формационных изменениях истории и адаптирует к себе любую формацию, после чего и на основе только чего она как формация становится исторической реальностью.

Формационная историческая реальность и логика истории становятся реальностью и логикой истории лишь в той связи и мере, в какой становятся частью цивилизационной исторической реальности и логики истории, частью локальной цивилизации. Иное их соотношение принципиально искажает их действительное соотношение, а потому попытка реализовать его в истории равносильна попытке реализации в истории того, чего нет и быть в ней не может - утопии формационной исторической реальности вне доминирующих оснований и форм своего цивилизационного существования.