Чтение онлайн

Под видом борьбы против капитализма в экономике и политике, против русского "великодержавного" национализма в культуре и духовности практически велась борьба против исторической и национальной России, на уничтожение России как России.

Все это повлекло за собой необходимость изменений в самой субъектной базе российской цивилизации, которые были тем радикальнее, чем радикальнее были изменения в цивилизационных основах России. И это понятно: сама потребность в изменении субъекта российской цивилизации - потребность, производная от тех изменений, которые происходят в генетическом коде ее истории. И в этом случае складывается строгое соответствие - генетический код истории формирует себе подобного субъекта и характер его изменений, сам их исторический масштаб определяется характером и масштабом изменений в генетическом коде истории, тем, что начинает доминировать в духовных основах общества и истории в основах человеческой души. При этом чрезвычайно важно различать формационный и цивилизационный характер и масштаб изменений субъектной базы истории вообще и в России, в частности.

Изменения социально-классового состава общества всегда сопровождают формационные изменения. Новые формационные качества истории могут возникнуть, утвердиться и развиться в истории только как результат деятельности новых классовых сил, только в связи и на основе их реальности и активности в истории. Они с необходимостью сопровождают и цивилизационные изменения. И так как нации состоят, прежде всего, из классов и в определенном смысле больше ни из кого состоять не могут, то все цивилизационные изменения одновременно с этим превращаются в изменения изменяющие классы. Но цивилизационные изменения придают им не формационный, а цивилизационный масштаб и характер - не социально-классовый, а этнокультурный. Цивилизационные изменения всегда больше и глубже социально-классовых, они идут дальше и глубже их, придают им выраженное этнокультурное измерение и направленность, взрывая социально-классовую структуру общества посредством изменения ее этнокультурной основы, в частности, посредством процессов ее интернационализации. В этих процессах этнокультурная основа общества вначале денационализируется, после чего неизбежно наделяется иным национальным содержанием, смыслом и спецификой.

В этом смысле всякая интернационализация основ общественной жизни эвфеменизм их денационализации, процесс, предшествующий перепрограммированию основ национального бытия в истории на иные национальные основы. Ибо вненациональных основ у истории не бывает в принципе, так как в этом случае история лишается цивилизационных основ, в частности, субъектных носителей этих основ - наций. А потому любые процессы в истории, с любым вектором исторического развития неизбежно приобретают национальную составляющую. И весь вопрос в этой связи сводится лишь к тому, чтобы определить ее национальную сущность.

Что касается России, то после Октября 1917-го ее этнокультурная основа в результате революционных преобразований превращалась в основу с подчеркнуто вненациональным содержанием, смыслом и спецификой, легко переходившими в открыто антинациональное, ибо вненациональное в ряде предельных случаев может утвердить себя в истории лишь только через непримиримую борьбу с национальным, только через его уничтожение. Все это активно формировало на евразийских просторах России вненациональный исторический субъект, потребность в котором возникает не сама по себе, а лишь на основе вненационального генетического кода истории. И чем вненациональнее становится последний, тем более радикальным преобразованиям должен быть подвергнут выражающий его основное историческое содержание цивилизационный субъект, в данном случае русская нация.

"Пролетарское принуждение во всех своих формах,- писал "ценнейший и крупнейший теоретик партии", ее "общий любимец" Н.И. Бухарин, - начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как парадоксально это ни звучит, методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи". При этом "элемент принуждения и репрессии играет большую роль, тем большую, чем больше процент не чисто пролетарских элементов - с одной стороны, и несознательных или полусознательных элементов среди самого пролетариата - с другой. Принуждение не ограничивается рамками прежде господствовавших классов и близких к ним группировок. Оно переносится и на самих трудящихся, и на сам правящий класс" и до тех пор, пока "широкие круги рабочего класса носят печать товарно-капиталистического мира"17. Приведенное высказывание весьма показательно по целому ряду позиций.

Во-первых, методами выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи. Это тотальный террор, причем начиная сразу с расстрелов. Это не столько парадоксально, сколько абсурдно - вырабатывать новое "коммунистическое человечество" посредством расстрелов. Уничтожать саму субъектную базу истории для того, чтобы ее же превратить в принципиально иную. Весьма своеобразный метод социального отбора, но по-своему логичный, так как речь идет о принципиально новом субъекте истории, который не вызревает и не формируется в недрах капитализма (там имеются только его предпосылки), подобно тому, как это происходит с буржуазией, возникающей и вызревающей в недрах феодального общества. Новый субъект не просто новой формации, но и новой цивилизации должен быть только еще создан. И поскольку его созидание опережает создание социально-экономических и цивилизационных условий для его созидания, то методам революционного насилия над человеческим материалом капиталистической эпохи изначально отводится, мягко говоря, не самая последняя роль и тем большая, чем больше сопротивление этого человеческого материала целям и задачам его исторической перековки в принципиально нового исторического субъекта.

В этом смысле насилие и масштабное насилие есть составная часть марксистского проекта коммунистического переустройства общества, обусловленного самими исходными историческими условиями его начала и продолжения, а не национальной спецификой его чисто русского воплощения. Национальное, чисто русское начало, естественно, было и определяло больше саму возможность продолжения революции как социалистической. И в этом она подпитывалась такими архетипами русской духовности, как способностью жить больше "горним", чем "земным"; приматом идеи коллективного спасения над индивидуальным и на этой основе для всеобщего счастья не жалеющего своего собственного, самой своей жизни; готовность к непомерной личной жертвенности ради достижения духовных целей и ценностей, тем большая, чем больше они являются выражением идеалов всеобщего блага и благоденствия.

Общим и весьма благоприятным фоном для всего этого явилась высокая степень национального нигилизма, если не всего, то существенной части российского общества, по крайней мере, исторически наиболее активной. Как показала история, наиболее агрессивные формы коммунистический цивилизационный проект приобретает на исторической почве развитого национального нигилизма - национального беспамятства и самоотрицания. И это закономерно, вненациональная идея коммунизма подпитывается только вненациональной субъектной базой истории.

Во-вторых, так и непонятно, по каким признакам должен осуществляться отбор в "новое коммунистическое человечество". По признакам чистой пролетарскости? Как показала последующая история, в частности, история сталинских репрессий, чистая пролетарскость - признак с весьма широко трактуемым содержанием. При желании под него можно подвести почти все, что угодно. Но не вызывает никаких сомнений, что в одном из своих фундаментальных и принципиальных измерений, пролетарий - это не просто тот, кто лишен всякого отношения к собственности, но и тот, у кого нет Родины. "Нет корней, нет традиции - нет и Бога. Но паче всего - нет мозгов"18. И хотя эту уничижительную характеристику пролетариата, данную И. Солоневичем, может разделить далеко не всякий реально существовавший пролетарий - у многих из них была и родина, и корни, и традиции, и Бог, ибо были и мозги, но не вызывает сомнений, на какой идеал пролетарскости ориентировались большевистские вожди.

Это идеал вненационального исторического субъекта, лишенного всего, что может характеризовать его в качестве национального, всех связей с предшествующей историей, с самой ее основой - национальным генетическим кодом истории. И этот идеал полностью совпадал с идеалом пролетарскости ортодоксального марксизма, для которого само собой разумеющимся было не только то, что "рабочие не имеют отечества", так как "у них нельзя отнять то, чего у них нет", но и то, что посредством завоевания политического господства пролетариат должен "подняться до положения национального класса, конституироваться как нация"19 и тем самым собой преодолеть всякое национальное различие, нацию как таковую.

Эта идея-идеал, как показала последующая история, оказалась на корню утопичной. Нация и национальное в истории не может быть преодолено классом и классовым точно так же, как цивилизационная историческая реальность не может быть преодолена формационной. Классы не могут преодолеть в себе то, что делает их классами определенной локальной цивилизации и неотъемлемой частью цивилизационнообразующего субъекта - нации. Всякая попытка преодолеть в себе национальное оборачивается геноцидом против собственной нации и, в частности, против себя самого, против той части в себе, которая делает любой класс, включая сюда и сам пролетариат, составной частью более широкого и несравненно более фундаментального образования, чем любой класс любого общества - нации.