Чтение онлайн

Я их хорошенько разнес, — пробормотал Рабин не без некоторого академического снобизма. — Они полагали, что свиток — некая шутка, устроенная полуграмотным чудаком-переписчиком. Да уж, картина довольно забавная — пустыня, истоптанная козами вонючая пещера и убогий отшельник, который — шутки ради — усердно выцарапывает на медной пластине список бесчисленных, но несуществующих сокровищ Храма. Боюсь, мои еврейские предки не настолько славились чувством юмора! Я не прав?

Нет, — продолжал Рабин, — думаю, Медный свиток есть то, что есть, — дословная передача неких сведений. Этот документ составлен священниками из Иерусалима, я уверен. Перечень тайников, где были укрыты сокровища Храма. Именно перечень — никаких цветистых выражений, даже никаких глаголов. Одни голые сведения. Беда в том, что описания тайников лишены смысла. Вот, например…

Он отыскал какой-то отрывок в книге, которую снял с полки, и прочел: «В углублении старого Дома дани на Плите цепи: шестьдесят пять слитков золота».

Рабин лукаво посмотрел на меня:

— А как насчет этого? Целая куча добра, как здесь утверждают, находится в стоке, отходящем от цистерны с водой. Или вот еще клад, тщательно спрятанный «за Второй оградой в подземном ходе, ведущем на восток». Или еще — бесценное сокровище «в трубе для вод у северного бассейна». Каково? Уж на что иерусалимские почтальоны славятся умением отыскать адрес, написанный любым языком и почерком, — хихикнул он, — но тут бы и они спасовали. Современным людям подобные описания ни о чем не говорят. Что касается главной ценности святилища, тут, боюсь, сведения еще более туманные.

— Думаете, сообщение зашифровано?

— Да, была такая мысль. Но, насколько я чувствую этот документ, он — то, чем кажется. Перечисление примет, утративших, увы, всякий смысл.

И Рабин прочитал еще:

— «В пустынной долине Ахор в пещере у подъема горы, смотрящей на восток, на которой сорок камней, спрятана скиния и все золотые принадлежности». Речь вполне может идти о Ковчеге. — И Рабин как-то очень уж энергично потер подбородок.

У меня мелькнуло воспоминание о той ночи, когда я вместе со своим телохранителем, полицейским Тагарузе, шагал к горе Думгхе. Эта гора как раз смотрит на восток и покрыта огромными круглыми валунами. И под ней, как говорят, спрятан Нгома Лунгунду. Неужели здесь есть какая-то связь?

— Долина Ахор? — прервал я Рабина. — Она имеет к этому какое-то отношение? Что означает «ахор»? Вы имеете представление о том, где она находится?

— К сожалению, нет, — ответил он. — Неизвестный автор Медного свитка не дает ссылок на карты. Принято считать, что это где-то у горы Нево в Иордании. Так написано в апокрифической Маккавейской книге.

Рабин взял с полки еще одну книгу и прочитал: «Сей пророк, по бывшему ему Божественному откровению, повелел скинии и Ковчегу следовать за ним, когда он восходил на гору, с которой Моисей, взойдя, видел наследие Божие. Придя туда, Иеремия нашел жилище в пещере и внес туда скинию и Ковчег и жертвенник кадильный, и заградил вход. Когда потом пришли некоторые из сопутствовавших, чтобы заметить вход, то не могли найти его. Когда же Иеремия узнал о сем, то, упрекая их, сказал, что это место останется неизвестным, доколе Бог, умилосердившись, не соберет сонма народа».[5]

— Кое-что, — продолжил Рабин, — наводит на мысль, что существовало два Ковчега или больше. Первый Ковчег изготовили для хранения двух скрижалей, на которых «пальцем Господа» выведен Завет. Когда народ Израиля стал чтить золотого тельца превыше единого Бога, Моисей разбил скрижали и получил приказ создать новые, с такими же надписями. Согласно иудейской традиции, был один Ковчег, предназначенный для хранения разбитых скрижалей, и еще один — для скрижалей, созданных Моисеем.

Рабин опять улыбнулся своей мальчишеской улыбкой, и я на миг увидел в нем берлинского школьника, каким он был десятки лет назад.

— Блаженной памяти философы выводили отсюда такую мораль: даже разбитые скрижали нужно с почетом хранить в Ковчеге; другими словами — даже такой дряхлый сыч, как я, почти уж и позабывший всю свою науку, заслуживает уважения. А еще он заслуживает отдыха.

И старый ученый, у которого сделался вдруг очень усталый вид, повел меня к выходу, объясняя, что настало время для полуденного сна. Когда мы дошли до дверей, Рабин побледнел и пошатнулся. Собравшись с силами, он тихонько проговорил:

— В детстве мать заставила меня выучить длинное стихотворение на английском языке. Интересно, смогу ли я вспомнить хоть кусочек? И он продекламировал тонким голоском мальчика-подростка:

Быть может, где-то далеко живет

Ковчег Господний и до сих времен —

Средь тех, кто чист и кто всегда блюдет

Его закон.[6]

Улыбаясь, Рабин выпустил меня на улицу.

И снова сирены дали знать, что в Городе Мира не все спокойно. Шагая домой, я размышлял о том, хранят ли до сих пор Ковчег в каком-нибудь глухом уголке «те, кто чист». Мне было о чем задуматься.

Пару дней спустя я договорился встретиться с Рувимом в баре на углу улицы Короля Георга и Хистадрут, в западной части города. Повсюду попадались солдаты; Иерусалим пребывал в напряжении.

Рабин, как обещал, прислал мне по почте список литературы — несколько десятков названий. Еще он прислал мне короткое вежливое письмо — извинялся, что прервал наш с ним разговор. Ему потребовалось разобраться в собственных мыслях.

«Когда я был ребенком и жил в Германии, — писал он, — давным-давно, во времена Веймарской республики, кто бы предсказал находку свитков Мертвого моря? Свитки, написанные на пергаменте, — ведь они куда менее долговечны, чем предметы из золота или серебра, или даже чем Ковчег, сделанный из дерева ситтим. И раз уж они пролежали в пещерах Кумрана две тысячи лет, то почему не могли сохраниться сам Ковчег и сокровища Храма?»

Рувим прочел письмо и согласно кивнул. Я повторил ему слова Рабина о том, что Медный свиток еще покажет себя, нужно только расшифровать приметы. Я заказал нам виски; Рувим просмотрел список книг и посвятил меня в самые свежие новости касательно поисков Ковчега. Последние несколько недель он занимался изучением этого вопроса.

Как и предполагал Рабин, за Ковчегом охотятся многие. Например, шустрый молодой американец, который болтается неподалеку от гостиницы «Петра» рядом с Яффскими воротами. Он пьет много водки, и подружек у него куда больше, чем нужно, но зато у него есть стэнфордская степень по семитологии и хорошо соображает голова. Он подружился с одной арабской семьей, проживающей недалеко от Храмовой горы, и теперь усердно раскапывает их внутренний дворик. Таких искателей много, заметил Рувим и поведал мне о последних заявлениях.

Напоследок он рассказал о трех американцах, всерьез взявшихся за поиски. Рон Уайетт из Теннесси утверждал, что нашел Ковчег в пещере неподалеку от Иерусалима. Физик из Лаборатории радиофизики Стэнфордского исследовательского института в городе Менло-Парк, штат Калифорния, пролетел над Храмовой горой, пытаясь исследовать ее основание с помощью цезиевых магнитометров, но Ковчега не нашел. И наконец, Том Кротсер объявил в 1981 году, что откопал Ковчег рядом с горой Нево в Иордане. Он сделал снимки, но опубликовал только один — с изображением не слишком старого на вид медного ларца, из которого торчали гвозди явно современного изготовления.

В баре сидело полно народу — писатели, поэты, кое-кто из довольно известных государственных деятелей. Как обычно, там царил полумрак. Все семь столиков были заняты — посетители ели суп-гуляш, тафельшпиц с хреном и свекольным соусом — блюда австро-венгерской кухни, как раз под стать ностальгическим вкусам и обычаям, которыми проникнуты все стороны израильской жизни.

За наш столик подсел знакомый член правительства в строгом костюме и стал вполголоса рассказывать о том, что под Храмовой горой недавно обнаружили ход, и о том, какие это вызвало серьезные споры. Шин бет — Служба общей безопасности Израиля — изучает возможную реакцию мусульманского населения. Наш знакомый пояснил: