Чтение онлайн

– Ладно тебе, оратор, - смутился Рудаков.
– Я одно хотел сказать: не ожидал я, что у нас столько еще дряни.

– Ребята.
– Коля остановился, притянул Мишу и Олега к себе.
– Вы оба правы, только Воронцов смотрит глубже, это уж точно. А не ожидал ты, что будет столько дряни, потому, что привык акафисты читать, а не правде-матке в глаза смотреть. Ничего. Партия в этом деле порядок наведет.
– Коля посуровел и закончил: - Главное, не об успехах на каждом углу кричать. Главное - грязь железной метлой выметать, с любыми недостатками и просчетами бороться, невзирая на лица! Это придет, ребята, вы не сомневайтесь. Это будет!

Коля ушел в голову колонны. У Самотеки Садовое кольцо перегородили "ежи". В проходе дежурили двое красноармейцев.

– Привет пехоте, - поздоровался Олег.
– Что слыхать?

– Постреливают, - отозвался красноармеец, всмотрелся в петлицы Олега и добавил: - Товарищ капитан.

– Закуривайте.
– Польщенный Олег протянул красноармейцам портсигар. Он не привык еще к своему новому, досрочно присвоенному званию и весь расцветал, когда посторонние обращались к нему "товарищ капитан".

Красноармейцы прикурили. Тот, что был помоложе, спросил:

– Ловите, значит? И много их?

Олег оглянулся на Воронцова и сказал с заминкой:

– Есть, к сожалению. Да ведь это и понятно. В тяжелый час вся муть поверху плавает.

– Это точно, - подтвердил боец.
– Дерьмо - оно завсегда плавает, товарищ капитан. Кстати сказать, окно видите? Во-он в том доме, на углу бульвара. Второе от края, пятый этаж?

– Вижу. А что?

– Человек оттуда прыгнул. Минут пятнадцать назад.

– Какой человек?
– растерялся Олег.
– Вы ходили? Смотрели?

– У нас - пост. На поглядки времени нет.

Подошел Миша.

– За мной!
– Олег побежал.

На тротуаре лежал мужчина лег тридцати в светлом габардиновом плаще. Он был мертв.

– Пойдем в квартиру.

Лифт не работал, поднимались пешком. Воронцов все время оглядывался и наконец сказал Олегу:

– Посмотри.

Только теперь Олег обратил внимание, что двери большинства квартир были полуоткрыты или открыты совсем. На ступенях лестницы то и дело попадались домашние вещи, словно кто-то второпях спускался с верхнего этажа и забыл запереть чемодан.

Вошли в квартиру. В коридоре сидела молодая женщина. Она посмотрела на Олега и Мишу, спросила ровным голосом:

– Вы из НКВД?

– Я сотрудник милиции, - сказал Олег.
– Что произошло?

– Я звонила в НКВД. Это касается их, а не вас.

– Вам придется разговаривать со мной, - повысил голос Олег.
– Кто этот человек, который лежит там внизу?

– Мой муж, - женщина подняла на Олега глаза - равнодушные и пустые.

– Почему он... сделал это?

– Он трус.
– Женщина пожала плечами.
– Побоялся возмездия.

– И вы об этом так спокойно говорите.

– А как, по-вашему, я должна говорить?
– Она снова пожала плечами. Немцы войдут в Москву?

– Нет!

– Послушайте...
– Она включила приемник.

– Почему приемник не сдали?

– Муж сказал, что есть разрешение, - она увеличила громкость.

– ... тели Москвы!
– послышался из динамика уверенный громкий голос. Германские войска у ворот города! На улицах московского предместья Химки немецкие танки! Мы призываем всех честных граждан...

Олег выключил приемник.

– Без акцента говорит, - тихо сказал Воронцов.

– Объяснитесь все же, - обратился Олег к женщине.

– Он был как сумасшедший.
– Женщина сжала виски пальцами.
– Твердил все время: "Я буду ждать немцев, все погибло, ты должна быть со мною". Я ничего не понимала. Я говорю: позвоню в НКВД, замолчи, не смей! Он смеялся мне в лицо: "Павлик Морозов в юбке! Ну, позвони! Позвони, дура!" И я... позвонила. Я хотела, чтобы он убил меня! А он прыгнул в окно.

– Успокойтесь.
– Олег протянул ей стакан с водой.
– Не о ком вам жалеть, вы все правильно сделали.

Она кивнула:

– Вы идите. Не ваше это дело, не милиции.

Олег обернулся. В дверях стоял Коля, рядом с ним - трое в штатском.

– Это - наши сотрудники, - объяснил им Коля, хотя на Олеге и Мише были форменные плащи с петлицами.

– Вы из госбезопасности?
– спросил Олег.

– Да, - подтвердил один из мужчин.
– Чго здесь?

– Типичный случай паникерства. Человек перетрусил и покончил с собой. Жена ни при чем.

– Разберемся, - мужчина и его спутники вошли в комнату.
– Пришлите нам понятых и продолжайте заниматься своим делом.

Коля откозырял, обратился к своим:

– Пошли, товарищи.

Миша обернулся: жена самоубийцы смотрела с такой тоской, с таким отчаянием, что Миша не выдержал:

– Вы крепитесь, вам теперь никак нельзя себя распускать.

Она улыбнулась сквозь слезы:

– Спасибо вам.

Начинало светать. В предрассветном небе возникли рыбообразные силуэты аэростатов воздушного заграждения. Громады домов вдруг высветлились и словно повисли в воздухе. Миша и Олег шли замыкающими. Оба молчали.

– О чем думаешь?
– спросил Олег.

– Так, - Воронцов поднял воротник плаща, сунул руки в рукава. Холодно чего-то.

– Ноябрь на носу, - хмыкнул Олег.
– Переживаешь?

– Не могу понять, - сказал Миша.
– Почему этот... ее муж... стал таким?

– А чего тут непонятного?
– повернул к нему голову Олег.
– Привык человек жить в свое удовольствие. А пришла беда - растерялся. Знаешь, что я тебе скажу? Я перед войной, ну, перед самым началом иду как-то по улице, смотрю - мать честная: одеты-то все как! Ну, думаю, хорошо стали жить люди, ничего не скажешь. А навстречу девчонка идет, лет пятнадцати. Расфуфыренная, как старорежимная барышня. И серьги на ней, и кольца, и туфли, на высеких каблуках. Ты пойми: я не против хорошей жизни. Я против обжорства. Заметил сейчас, какая мебель у них в квартире была? Музейная!

– Тебя послушать, так все наши беды от мебели, - перебил Миша.
– Нет, брат, тут сложнее. Настоящего человека ни мебель, ни золотое кольцо подлецом не сделают.

– А тогда в чем ты видишь причину?
– разгорячился Олег.

– В одном, - спокойно отозвался Воронцов.
– Газеты пишут о справедливости? Пишут! Значит, каждый должен за эту справедливость стеной стоять! Начальство ты или нет, а совесть свою не продавай, не разменивай! А то у нас как порой бывает? Подхалимство, угодничество. Ты не улыбайся! Это все разъедает души, как ржа железо. А потом удивляемся, откуда предатели, неустойчивые люди. Вот кончим войну, все по-другому будет. Такое испытание очистит нас, закалит. Будем правду-матку в глаза резать, со всякой пакостью в открытую бороться.