Чтение онлайн

Бушмакин покраснел, словно мальчишка, которого застали во время кражи сахара из буфета.

– Ладно, - улыбнулся начальник.
– Мне Кондратьев осветил его роль в этом деле. Пусть работает. На мою ответственность.

Начальник ушел.

– Ай да ты...
– Бушмакин посмотрел на Колю так, словно впервые его увидел.
– Я, понимаешь, тяну с увольнением Колычева. Не то чтобы боюсь, откладываю, понимаешь? А ты - раз и квас! Смел!

– Да чего там, - смутился Коля.
– Я случайно.

– Не прибедняйся, - усмехнулся Бушмакин.
– Ты любишь людей, Коля. А в нашем деле, я считаю, это главное.

Маша никогда не вспоминала о Смольном. Он канул в Лету, он навсегда остался в прошлой, выдуманной, вычитанной в романах жизни, той жизни, которая закончилась 25 октября 1917 года и о которой, конечно же, следовало забыть. Маша забыла. И вдруг спустя пять лет на заплеванной трамвайной остановке, где Маша стояла, сгибаясь под тяжестью огромной кошелки с картошкой, эта вроде бы безвозвратно опочившая жизнь дала о себе знать. За спиной процокали подковы, чей-то удивительно знакомый голос спросил:

– Ба! Да это же Вентулова! Чтоб я сдохла!

Маша обернулась. В шикарной лакированной коляске, запряженной парой серых в яблоках коней, стояла расфуфыренная девица и махала рукой.

– Ну конечно же!
– продолжала девица.
– У кого еще может быть такой красивый нос, губы и глаза, как не у Вентуловой, чтоб я сдохла!

– Лицкая!
– удивилась и обрадовалась Маша.
– Ты ли это?
– Маша подошла к коляске.
– Нет. Тебе я не могу отплатить той же монетой. Ты постарела и подурнела, уж извини.

– Ты пока что садись и говори, куда тебя везти, - кисло сказала Лицкая, но тут же снова заулыбалась: - Не могу на тебя сердиться! Нахлынули воспоминания, черт с тобой, я не сержусь, садись!

Маша с сомнением оглядела свое изрядно потрепанное пальто.

– Не знаю, удобно ли.

– Я не стесняюсь, - гордо заявила Лицкая.
– Я человек широких взглядов.

– Это я стесняюсь, - улыбнулась Маша.
– Меня могут увидеть в твоем обществе, у мужа будут неприятности. Кстати, поздравь меня: я теперь Кондратьева.

– Вентулова!
– Лицкая всплеснула руками.
– Где мои глаза? Что за метаморфоза? Можно подумать, что твой муж - мусорщик какой-нибудь!

– Он служит в уголовном розыске, - угрюмо сообщила Маша.
– А что делает твой муж?

– А черт его знает, что он делает!
– весело крикнула Лицкая.
– Я ведь не замужем. Садись, не трусь, ты ведь у нас в отчаянных ходила! Тряхнем стариной!

Маша махнула рукой, что, вероятно, должно было означать - "пропадай, моя телега!", и села рядом с Лицкой.

– Гони, милый, - велела Лицкая кучеру.
– Значит, в уголовке твой муженек? Коммунист?

– Само собой разумеется, - сухо сказала Маша.
– А ты что, против коммунистов?

– Чтоб я сдохла!
– расхохоталась Лицкая.
– Ты разговариваешь, как следователь ГПУ!
– Она вдруг погрустнела: - Знаешь, врать не стану. Отец торгует колбасой, я стою за прилавком. Вам полфунта? Пардон, самая свежая-с! Вам? Извольте-с. Хамство...

– Позволь, - изумилась Маша.
– Если я не запамятовала, батюшка твой был камергером высочайшего двора?

– Тсс...
– Лицкая шутливо приложила палец к губам.
– Камергер дал дуба, а родился советский торгаш товарищ Лицкий. Папа отрекся от ключей, мундира и орденов. Он такой. Бал выпускной помнишь?

– Еще бы!
– оживилась Маша.

– В тебя был влюблен Яковлев, помнишь?

– Яковлев...
– Маша наморщила лоб.
– Ну как же! Из царскосельского гусарского, да?

– Да, - Лицкая вздохнула.
– Он убит, Вентулова. Под Перекопом.

"Ах, мадемуазель, - восторженно восклицал тогда Яковлев.
– Вы такая... Вы такая... Слов нет, какая вы... А я, знаете, решил бросить военную службу. И знаете почему? Потому что я вижу - вы не любите военных!"

Маша закрыла глаза. Что он еще говорил? Не вспомнить... А она хохотала. До изнеможения. А почему ей было смешно? Не вспомнить... Ментик у него был красный. Ну, конечно же, - по форме полка, у них у всех красные. Убит. Возможно, кем-нибудь из товарищей Коли. Или нет? Впрочем, это уже все равно. А лицо? Да, какое у Яковлева было лицо? Не вспомнить...

– А потом, мы пошли к "Донону", помнишь?
– щебетала Лицкая.
– В блузках, эмансипе, помнишь? Ничего-то ты не помнишь, Вентулова. На тебя дурно влияет твой наверняка некрасивый муж, чтоб я сдохла!

– Где ты взяла эту дурацкую присказку?
– раздраженно спросила Маша. А муж мой - красавец! Глазищи... а цвет - как купол мечети, ясно тебе, Лицкая?

– Да все, все мне ясно!
– счастливо улыбалась Лицкая.
– А вот "Донон", видишь?

Они свернули с набережной Мойки и въехали на мост. Слева, в глубине двора, маячила вывеска ресторана.

– Зайдем?
– подмигнула Лицкая.

– Ты с ума сошла!
– Маша провела ладонью по своему пальто.
– "Донон" теперь не для меня.

– Ну, положим, он и раньше был не для тебя, - высокомерно сказала Лицкая.
– Ты, я знаю, выше "Астории" никогда не поднималась.
– И, увидев, как нахмурилась Маша, заторопилась: - Я пошлая дура, прости меня, плюнь, и за мной! Я угощаю! Все сметено могучим ураганом!

Она спрыгнула на тротуар и подала Маше руку:

– Сегодня я буду твоим кавалером, Вентулова. Вспомним молодость, чтоб я сдохла!

Они пошли в ресторан. У гардероба стоял величественный, как монумент, швейцар - весь в галунах, с раздвоенной адмиральской бородой.

– Чего изволят барышни?
– осведомился он. У него были небольшие, близко друг к другу посаженные глаза, как у мыши, взгляд пристальный, цепкий.

– Ты, папаша, на полицейского осведомителя похож, - съязвила Лицкая. Противный ты, прямо тебе скажу.

– Всякое дыхание да хвалит господа, - смиренно отозвался швейцар.
– И осведомитель человек, барышня... Вы в залу пойдете или, может, отдельный кабинет желаете?

– Давай с большой ноги, - подмигнула Лицкая.
– Займем кабинет.