Чтение онлайн

Ударил трехкратный залп, потом оркестр сыграл "Интернационал", и все разошлись. Коля долго стоял у свежего холмика и вспоминал свою первую встречу с озорным, горластым Васей - тогда, на "Старом Арсенале", поздней осенью семнадцатого. Рядом замерла Маруська. У нее были сухие, покрасневшие глаза, а у рта вдруг четко обозначились две глубокие борозды.

– Идем, Коля.
– Они медленно двинулись к воротам кладбища.
– Я знаешь о чем думаю?
– Она остановилась.
– Я думаю, а как же отнесутся ко всему этому люди потом? Внуки наши? Правнуки?

– Не знаю, - Коля пожал плечами.
– Наверное, нас забудут. И обижаться на это нельзя, Маруська. Зачем людям помнить о плохом?

– Чушь!
– горячо сказала Маруська.
– Мы с тобой счастливые, Коля. Мы живем в такое время, которое никогда уже не повторится. Ты задумайся: мы стоим лицом к лицу с врагами революции, и еще неизвестно - кто кого. Да, да, мы не у Кузьмичева в кабинете, темнить нечего. Неизвестно! Но мы верим в свое дело, в свою правду! Верим, Коля?

– Верим, - Коля кивнул.
– А ты, оказывается, оратор, Маруська. Вот не знал!

Она смущенно улыбнулась:

– Сама не понимаю, как получилось. Одно скажу: много вокруг плохого, много врагов. А настоящих, чистых, преданных людей все равно больше. Я вот думаю - пройдут годы, дерьма не станет, иначе зачем мы жизнь свою отдаем, а вот сохранят ли наши потомки нашу веру, нашу любовь, нашу надежду? Дай бог, чтобы сохранили и укрепили, вот чего я хочу всей душой!

Петроградский суд приговорил Пантелеева к высшей мере социальной защиты - расстрелу. Кассационная инстанция ходатайство осужденного о помиловании оставила без последствий. Со дня на день Пантелеев ждал приведения приговора в исполнение.

Как ни странно, он внешне был вполне спокоен, и, сидя в камере смертников, насвистывал какой-то мотивчик.

На другой день после окончания суда Бушмакнн вызвал Колю и объявил, что начальник управления Петроградской рабоче-крестьянской милиции премирует Колю месячным окладом и месячным отпуском, не считая дней, которые будут затрачены на дорогу.

Коля помчался домой, по дороге заскочил на городскую станцию за билетами. На Псков стояло человек восемьсот, и Коля хотел было плюнуть и на отпуск, и на поездку, но подошел знакомый сотрудник, хлопнул Колю по плечу и через пять минут принес два общих места в жестком вагоне. Коля настолько изумился, что даже не поблагодарил сотрудника, а только растерянно кивнул, отдал деньги и убежал.

Дома он с порога показал Маше билеты и заорал что было мочи:

– Уезжаем завтра в восемь утра! Собирай чемодан!

Маша смотрела недоверчиво, с улыбкой.

– Не верю. Все равно в последний момент все переиграется и никуда мы не уедем!

– Ерунда! Завтра вечером будем в Пскове! А там - еще день на кобылке, и ты увидишь мою Грель! По ржи походим.

– Да она еще не взошла, - улыбнулась Маша.

– Ну за раками слазим. Я тебя в ночное возьму, - мечтательно сказал Коля.
– Я с первого дня мечтал показать тебе свою деревню. Я так хочу, чтобы ты ее полюбила. Чтобы ты поняла наших людей. Они такие же, как я, лучше меня! Говорят - мужик сиволапый. Скобарь псковский... А вот "обратал" я голубую кровушку, ничего не скажешь, молодец, Кондратьев!

– Это я тебя "обратала", - шутливо обиделась Маша.
– Ты просто пень, а благодаря моему дворянскому влиянию ты обынтеллигентился и стал человеком. Какой том Соловьева читаешь?

– Четвертый, - вздохнул Коля.
– Читаю, когда ты спишь.

Они перебрасывались шутками, отпихивали друг другу чемодан, шумно спорили из-за каждой вещи - брать ее с собой или не брать, но даже не догадывались, насколько близка к истине горькая Машина шутка о том, что в "последний момент все переиграется".

Они радовались предстоящему отдыху, покою, нескольким дням ничем не омраченного счастья, тем нескольким дням, которые порой во всю жизнь выпадают людям только раз и никогда больше не повторяются.

Они уже жили завтрашним днем, забыв, что еще не кончился сегодняшний.

...В камеру Пантелеева вошел надзиратель - невзрачный, бледный, низкорослый. И только лицо - продолговатое, с матово-бледной кожей, нервно смеющимся ртом, высоким лбом и большими умными глазами, выдавало в нем натуру незаурядную.

Пантелеев окинул надзирателя равнодушным взглядом, презрительно усмехнулся:

– Покрасивее рожи не могли найти? Ты, братец, страшный какой-то... Ровно псих, или глисты тебя жрут?

– Вас расстреляют сегодня на рассвете, - негромко сказал надзиратель.

– Новости, - скосил глаза Пантелеев.
– Ну, сообщил и отвали отседова, вертухай чертов. И без тебя тошно.

– В политике разбираетесь?
– спросил надзиратель.

Пантелеев удивленно посмотрел:

– Ты что, издеваешься, подонок?

– Времени у меня в обрез, слушайте внимательно, - продолжал надзиратель.
– Я не большевик, я - социал-революционер, если знаете, что это такое, - поймете и дальнейшее... Большевики продали революцию и предали ее. Этого простить нельзя. Сегодня мы вновь кланяемся тем, с кем боролись в семнадцатом.

– Я не кланяюсь, - на всякий случай сообщил Пантелеев.
– Я кровососов режу, а деньги - бедным!

– Знаю!
– Глаза надзирателя зажглись сумасшедшим огнем.
– Именно поэтому я готов помочь вам! Вы будете мстить большевикам?

– Уже мстил, - жестко сказал Пантелеев.
– Они на службе всякую сволочь продвигали, а у меня в сыскном деле талант! А мне ходу не дали! Я им по гроб жизни этого не прощу!

– И пойдете на эшафот за наше святое дело?
– высокопарно спросил надзиратель.

– Когда?
– встревожился Пантелеев.
– Сейчас? Не хотелось бы... Я еще многое смогу, - он вдруг почуял неясную, призрачную надежду...

– Не сейчас, а в конечном счете, - сказал надзиратель.
– Вы террорист по сути дела... А любой террорист - смертник. Кто отнимает жизнь у других, должен быть готов в любую минуту отдать свою!

– Только дорого!
– кивнул Пантелеев.
– Однако заболтались мы, господин хороший. Давайте о деле, а?

Надзиратель молча вытащил из сумки обмундирование красноармейца и ремень с кобурой.

– Вы в сапогах, так что все в порядке. Быстро!

Пантелеев начал лихорадочно переодеваться.

– А лицо?
– Он тревожно посмотрел на конвоира. На щеках и на лбу Пантелеева темнели засохшие царапины - следы Маруськиных ногтей.

– Торопитесь, я знаю, что сказать в случае чего.