Чтение онлайн

…Это были кровавые "денечки". Понимая, что расплата неминуема, Пантелеев совершенно озверел. Преступление следовало за преступлением, одно страшнее другого. Не проходило дня, чтобы в сводке происшествий Петроградского УГРО не появилась бы фамилия: Пантелеев. Оперативные группы ОГПУ и милиции шли буквально по пятам бандита, но он в последний момент ускользал.

На одном из очередных совещаний первой бригады УГРО неожиданно появился начальник петроградской милиции. Он прекрасно понимал, что и Бушмакин, и его сотрудники - опытные, преданные своему делу люди, из кожи вон лезут, чтобы обезвредить Пантелеева и его банду. Он знал, что никакими словами и призывами сейчас не поможешь, но наступил тот последний, крайний момент, когда нужно было что-то сделать, сказать, чтобы сдвинуть с мертвой точки затянувшийся розыск бандита. Собственно, никакой "мертвой" точки не было. Шла напряженнейшая круглосуточная работа, и только непосвященному человеку могло показаться, что дело не двигается. Оно двигалось, происходило то незаметное накопление мероприятий, которое вот-вот должно было дать качественный результат. Теперь уже не могло быть никаких случайностей. То, что на первый взгляд даже и выглядело случайностью, на самом деле было подготовлено всем ходом событий.

– Объективно всех нас нужно судить, - сказал начальник управления.
– И это произойдет, если в ближайшие часы Пантелеев не будет взят. Я не призываю вас соревноваться с товарищами из ГПУ - мы работаем вместе, но я напоминаю вам, что дело нашей чести - обезвредить Пантелеева. Мы его породили, мы его и убьем. Это не шутка в данном случае, а повод для глубоких раздумий. Бушмакин, доложите обстановку.

– Вчера убиты супруги Студенцовы, - сказал Бушмакин.
– Сегодня утром - муж и жена Романченко, их квартира разгромлена. Эти два случая имели место в течение последних двадцати четырех часов.

– А мы снова заседаем, - сказал начальник.
– И каждый думает: вот сейчас, сию минуту зазвонит телефон и мы узнаем: кто-то убит, ограблен. Бушмакин, у вас есть план, который реально гарантирует уничтожение банды?

– "Закрыты" притоны, малины, хазы… Там наши люди. "Закрыт" ресторан "Донон". Кондратьев сумел убедить швейцара, и тот согласился нам помочь. Вообще-то он человек сомнительный, но у нас нет другого выхода. Будем надеяться, что он сообщит, если Пантелеев появится в ресторане. Арестованы тридцать пять человек, которые проходили как прямые связи Пантелеева. Их допрашивают. На учете все без исключения скупщики краденого. Около них - наши люди… Улицы усиленно патрулируются нарядами милиции… На вокзалах установлено круглосуточное дежурство. Считаю, день-два - и конец, - закончил Бушмакин.

– Многим за эти день-два сколотят гробы… - вздохнула Маруська.
– Зря я его тогда не пристрелила. Пару лет отсидела бы, зато сколько людей в живых осталось бы.

– Глупость говоришь, - перебил Коля.
– Публично расстрелять бандита, самосуд устроить - сегодня этот политический вред ничем не окупится.

– Верно, - поддержал начальник.
– Работайте. Докладывать мне каждые два часа. Кстати. Почему я не вижу товарища Колычева? Он что, у вас в кабинете скрывается, Бушмакин?

Бушмакин покраснел, словно мальчишка, которого застали во время кражи сахара из буфета.

– Ладно, - улыбнулся начальник.
– Мне Кондратьев осветил его роль в этом деле. Пусть работает. На мою ответственность.

Начальник ушел.

– Ай да ты… - Бушмакин посмотрел на Колю так, словно впервые его увидел.
– Я, понимаешь, тяну с увольнением Колычева. Не то чтобы боюсь, - откладываю, понимаешь? А ты - раз и квас! Смел!

– Да чего там, - смутился Коля.
– Я случайно.

– Не прибедняйся, - усмехнулся Бушмакин.
– Ты любишь людей, Коля. А в нашем деле, я считаю, это главное.

Маша никогда не вспоминала о Смольном. Он канул в Лету, он навсегда остался в прошлой, выдуманной, вычитанной в романах жизни, той жизни, которая закончилась 25 октября 1917 года и о которой, конечно же, следовало забыть. Маша забыла. И вдруг спустя пять лет на заплеванной трамвайной остановке, где Маша стояла, сгибаясь под тяжестью огромной кошелки с картошкой, эта вроде бы безвозвратно опочившая жизнь дала о себе знать. За спиной процокали подковы, чей-то удивительно знакомый голос спросил:

– Ба! Да это же Вентулова! Чтоб я сдохла!

Маша обернулась. В шикарной лакированной коляске, запряженной парой серых в яблоках коней, стояла расфуфыренная девица и махала рукой.

– Ну конечно же!
– продолжала девица.
– У кого еще может быть такой красивый нос, губы и глаза, как не у Вентуловой, чтоб я сдохла!

– Лицкая!
– удивилась и обрадовалась Маша.
– Ты ли это?
– Маша подошла к коляске.
– Нет. Тебе я не могу отплатить той же монетой. Ты постарела и подурнела, уж извини.

– Ты пока что садись и говори, куда тебя везти, - кисло сказала Лицкая, но тут же снова заулыбалась: - Не могу на тебя сердиться! Нахлынули воспоминания, черт с тобой, я не сержусь, садись!

Маша с сомнением оглядела свое изрядно потрепанное пальто.

– Не знаю, удобно ли.

– Я не стесняюсь, - гордо заявила Лицкая.
– Я человек широких взглядов.

– Это я стесняюсь, - улыбнулась Маша.
– Меня могут увидеть в твоем обществе, у мужа будут неприятности. Кстати, поздравь меня: я теперь Кондратьева.

– Вентулова!
– Лицкая всплеснула руками.
– Где мои глаза? Что за метаморфоза? Можно подумать, что твой муж - мусорщик какой-нибудь!

– Он служит в уголовном розыске, - угрюмо сообщила Маша.
– А что делает твой муж?

– А черт его знает, что он делает!
– весело крикнула Лицкая.
– Я ведь не замужем. Садись, не трусь, ты ведь у нас в отчаянных ходила! Тряхнем стариной!

Маша махнула рукой, что, вероятно, должно было означать - "пропадай, моя телега!", и села рядом с Лицкой.

– Гони, милый, - велела Лицкая кучеру.
– Значит, в уголовке твой муженек? Коммунист?

– Само собой разумеется, - сухо сказала Маша.
– А ты что, против коммунистов?

– Чтоб я сдохла!
– расхохоталась Лицкая.
– Ты разговариваешь, как следователь ГПУ!
– Она вдруг погрустнела: - Знаешь, врать не стану. Отец торгует колбасой, я стою за прилавком. Вам полфунта? Пардон, самая свежая-с! Вам? Извольте-с. Хамство…

– Позволь, - изумилась Маша.
– Если я не запамятовала, батюшка твой был камергером высочайшего двора?

– Тсс… - Лицкая шутливо приложила палец к губам.
– Камергер дал дуба, а родился советский торгаш товарищ Лицкий. Папа отрекся от ключей, мундира и орденов. Он такой. Бал выпускной помнишь?

– Еще бы!
– оживилась Маша.

– В тебя был влюблен Яковлев, помнишь?

– Яковлев… - Маша наморщила лоб.
– Ну как же! Из царскосельского гусарского, да?

– Да, - Лицкая вздохнула.
– Он убит, Вентулова. Под Перекопом.

"Ах, мадемуазель, - восторженно восклицал тогда Яковлев.
– Вы такая… Вы такая… Слов нет, какая вы… А я, знаете, решил бросить военную службу. И знаете почему? Потому что я вижу - вы не любите военных!"